К тому же режим династии Пехлеви (правившей с 1925 по 1979 год) со временем становился все более авторитарным. К концу 70-х политические свободы отсутствовали как класс. В стране действовала лишь одна разрешенная партия, а за безопасностью следила всемогущая спецслужба САВАК. Ходила даже шутка (которую иногда приписывают самому шаху) о том, что в САВАК состоит 30 с лишним миллионов человек — то есть все тогдашнее население Ирана.
В условиях идеологического диктата, экономических трудностей и невозможности решить проблемы политическим путем в обществе накопилась колоссальная усталость. Этого взрыва можно было бы избежать — не стоит рисовать упрощенную картину, где есть только «авторитарный режим» и «угнетенное население». Режим пытался кооптировать недовольных. В Иране того времени были крайне популярны левые идеи, их разделяли студенты, профессура, люди искусства. Например, знаменитый кинорежиссер Аббас Киаростами работал в государственном институте, который занимался созданием контента для детей. В юности он, как и многие его коллеги, придерживался левых взглядов и не был поклонником шахского режима, но власть пыталась использовать их таланты в своих целях. Тем не менее масштаб модернизации и ворох проблем оказались такими, что власть с ними не справилась.
Откровенным сюрпризом для шахского режима стало то, как эффективно духовенство смогло мобилизовать людей. В стране существовали своего рода «спускные клапаны» — например, дискуссионная площадка «Хосейнийе-йе эршад». Там выступал главный теоретик революционного движения, «левый» социолог Али Шариати, а также соратник Хомейни — Мортеза Мотаххари. Там открыто обсуждались идеи, которые позже легли в основу идеологии революции, но власть до последнего не принимала это всерьез.
У шаха на все была одна отговорка: он называл протестующих «исламскими марксистами», якобы купленными Советским Союзом. Это было глубоким заблуждением. Власти оказались не готовы к народным волнениям ни идеологически, ни технически. На подавление демонстраций отправляли армию, у которой не было никакого соответствующего вооружения именно для подавления беспорядков, а не для стрельбы по выступающим.
«Духовенство осталось единственной силой, интегрированной в социальную жизнь»
Почему люди объединялись именно вокруг духовенства? В 1940—1950-е годы режим последовательно расправился со всей остальной оппозицией. Сначала разгромили коммунистическую партию «Туде», которая ориентировалась на СССР. В 1953 году (после переворота) фактически разогнали «Национальный фронт» Мосаддыка. В итоге духовенство осталось единственной организованной силой, глубоко интегрированной в социальную жизнь.
Огромную роль сыграл союз мечети и базара (торговцев). Это была мощнейшая институция, скрепленная экономическими интересами и родственными связями. Когда базар почувствовал на себе экономический кризис, он открыто поддержал религиозных лидеров.
В то время как будущий верховный лидер Али Хаменеи в 1960-е и 1970-е годы неоднократно подвергался арестам и ссылкам внутри страны, лидер революции Рухолла Хомейни находился в изгнании, большую часть времени — в Ираке. Граница была в целом довольно хорошо преодолима, и из Ирака в Иран шел постоянный поток антишахской пропаганды. Речи Хомейни записывали на аудиокассеты, которые тайно распространялись через сеть мечетей по всей стране. И так получилось, что Рухулла Хомейни стал для иранцев едва ли не универсальным спасителем. Все то время, пока он находился в изгнании в Ираке, а шах оставался у власти, Хомейни был подпольным идеологическим лидером. Вокруг него начала консолидироваться оппозиция, особенно когда он переехал из Ирака во Францию.
В Ираке он жил в традиционном религиозном окружении, в одном из главных шиитских центров. Это было логично: Иран — главная шиитская страна, а две из трех главных шиитских святынь находятся на иракской территории. Но именно переезд во Францию стал переломным моментом. Там вокруг Хомейни сплотилась другая оппозиция — светская и студенческая. В 1970-е годы шахский режим отправлял тысячи студентов учиться в Европу, надеясь, что они станут драйверами новой экономики. Однако в Европе они, помимо инженерного образования, набирались не только уму-разуму, но и проникались идеями антиколониального движения, поддерживали палестинские организации и вдохновлялись французскими студенческими бунтами 1968 года. Возвращаясь, они становились заряженными противниками монархии. Поскольку шах методично зачищал любую внутреннюю политическую конкуренцию, альтернативного авторитета, равного Хомейни, в стране просто не осталось.
«Большинство знало, что они не хотят власти шаха, но смутно представляло, что именно построит Хомейни»
Были ли идеи Хомейни неожиданностью для общества? И да, и нет. Его программный труд называется «Велаят-е факих» («Попечительство законоведа»). В этой работе он систематизировал идею о том, что в шиизме любая светская власть временна или даже нелегитимна.
Согласно вероучению шиитов-двунадесятников (основного направления в Иране), истинная власть принадлежит 12 имамам, потомкам Али ибн Абу Талиба, зятя и кузена пророка Мухаммада. Двенадцатый имам, Мухаммад аль-Махди, ушел в «сокрытие», и должен вернуться в конце времен как спаситель, и тогда настанет истинное царство справедливости. Хомейни выдвинул тезис: пока Имам находится в сокрытии, власть должна находиться в руках наиболее квалифицированного законоведа (факиха), обладающего знаниями и авторитетом, чтобы вести общину. Я сомневаюсь, что много кто до революции читал этот сложный богословский труд. Люди слушали кассеты, где лозунги были проще: «Сейчас все плохо, потому что правление не исламское. Установим исламское правление — и будет счастье».
Революция мастерски адаптировала левую риторику. Огромную роль здесь сыграл Али Шариати. Он совершил невероятное: переложил марксистские категории на исламский язык. Например, он взял коранические термины для обозначения классовой борьбы: «угнетенные» (аналог пролетариата) и «угнетатели» (аналог буржуазии). Эта концепция стала невероятно популярной. Лозунг «Мы желаем исламского правления» поддерживали все, но каждый понимал под этим свое. Большинство знало, чего они не хотят (власти шаха), но смутно представляло, что именно построит Хомейни.
Сам Шариати не дожил до революции — он умер в 1977 году в Англии при странных обстоятельствах. Будучи ярким интеллектуалом, он не призывал к политическому перевороту в чистом виде, но его идеи стали прологом к нему. Он радикально переосмыслил историю третьего шиитского имама — Хусейна, погибшего в 680 году в битве при Кербеле. Традиционно гибель Хусейна воспринималась как трагическое, смиренное мученичество. Шариати же превратил Хусейна в своего рода «исламского Че Гевару». В его трактовке настоящий мусульманин — это муджахид, активный борец за справедливость, который не принимает тиранию.
Среди ближайших соратников Хомейни был и Мортеза Мотаххари — видный представитель духовенства и блестящий полемист. В отличие от многих, он вел серьезные интеллектуальные дебаты с марксистами, доказывая, что ислам — это религия, способная отвечать на вызовы современного мира. Судьба Мотаххари сложилась трагично: вскоре после победы революции, в мае 1979 года, его убили члены террористической группировки «Форкан», которая выступала против установления власти духовенства. Его гибель стала одной из первых потерь новой системы, которая начала быстро избавляться от тех, кто не вписывался в жесткую вертикаль «исламского правления».
Еще один крайне влиятельный публичный интеллектуал того времени — это Джалал Але-Ахмад. Ему принадлежит фундаментальная для иранской мысли концепция: он утверждал, что слепое копирование западной культуры уничтожает самоценность иранской цивилизации и размывает национальную идентичность. В 1962 году вышло его программное эссе «Гарбзадеги» (что можно перевести как «Западопоклонничество» или «Поражение Западом»). Эта идея была невероятно популярна: антизападные тренды разделяли как представители протестующих масс, так и часть истеблишмента. Все они выступали против культурного порабощения Ирана и за восстановление самобытности. А на вопрос о том, что является основой этой идентичности, последователи Але-Ахмада давали однозначный ответ — разумеется, шиизм. В широкой перспективе это была усталость от форсированной шахской модернизации. На всех уровнях общества возник скепсис: западные образцы просто не приживались. Это чувствовали все: от придворных кругов до городских низов. Кому-то не нравились открывающиеся казино и рестораны с вином, кому-то — засилье импортных товаров, душивших местных производителей. Сам шах и его окружение тоже были подвержены паранойе, полагая, что Запад и СССР плетут заговоры, чтобы добраться до иранской нефти. Этот мощный антизападный тренд стал топливом для перемен.
«Хомейни обладал колоссальным карт-бланшем, он воспринимался как живой святой»
Когда Хомейни пришел к власти, все изменилось не по щелчку пальцев. Если мы посмотрим на первые полгода после февраля 1979-го, то с точки зрения свободы слова, печати и политической жизни это был, пожалуй, самый свободный период в истории Ирана. Его можно сравнить разве что с эпохой Конституционной революции 1906 года, когда в стране появился первый парламент. В это время печаталось огромное количество газет, по телевизору шли открытые дебаты между марксистами и религиозными деятелями — нужно же было доказать в честном споре, чья идеология верна. Это был настоящий глоток свежего воздуха после жесткой цензуры времен шаха.
Однако уже к лету и осени 1979 года ситуация начала меняться: газеты, не соответствующие «генеральной линии», стали закрываться, а политическое пространство — сужаться. Поступательно вводились и нормы морали. Одним из самых ярких эпизодов стали демонстрации 8 марта 1979 года, когда тысячи женщин вышли на улицы против введения обязательного дресс-кода и соблюдения исламских норм. В тот раз власти на время отступили под напором протеста, но позже все равно довели дело до конца.
Окончательно новая власть укрепилась в начале 80-х в ходе Культурной революции. Хомейни объявил о необходимости очистить образование от «нежелательных элементов». В университетах ввели исламские нормы, а неблагонадежных преподавателей отстранили. Важно помнить, что этот процесс шел параллельно с первой фазой Ирано-иракской войны, которая стала мощнейшим мобилизационным фактором для режима.
Почему же Хомейни решил редуцировать ту свободу первых месяцев? Просто она не сочеталась с его представлениями о должном устройстве общества. Уровень его авторитета в то время нам сегодня трудно даже вообразить. Есть два знаменитых газетных заголовка того времени. В январе 1979-го, когда монарх покинул страну: «Шах рафт» («Шах ушел»). Две недели спустя, когда Хомейни приземлился в Тегеране: «Имам амад» («Имам пришел»). Использование титула «Имам» имело почти эсхатологический смысл. Для многих это выглядело чуть ли не как возвращение того самого Скрытого имама и начало Божьего царства на земле. Когда он сразу из аэропорта поехал на кладбище почтить память жертв революции, толпа была такой плотной, что автомобиль буквально не мог ехать. Хомейни обладал колоссальным карт-бланшем, он воспринимался как живой святой.
Его почитание среди населения было безграничным. Даже в вопросах его здоровья возникали дискуссии: можно ли вообще проводить хирургическое вмешательство такому человеку, не нарушает ли это доктрину? Обладая такой полнотой власти и могуществом, он искренне верил, что будущее Ирана заключается исключительно в его исламском проекте, и бескомпромиссно воплощал его в жизнь.
Важно понимать, что аятолла Хомейни, собственно, никому и не обещал свободы слова или разделения властей в западном, европейском понимании. Если смотреть на весь его путь, он был предельно верен своим идеалам. Его лидерство пришлось на тяжелейший период Ирано-иракской войны, когда нация была мобилизована и находилась в состоянии жесточайшего конфликта за выживание и территорию. Он был настоящим революционером, и в его действиях не было двуличности: он строил именно то, о чем говорил.
«Даже среди союзников Хомейни в борьбе против шаха начался раскол»
Недовольство новой политикой началось почти сразу. Даже среди тех, кто был временным союзником Хомейни в борьбе против шаха, начался раскол. Одной из самых мощных и радикальных сил была Организация моджахедов иранского народа. Это была «исламо-марксистская» группировка, которая еще при шахе не гнушалась террористических методов. После революции они быстро ушли в оппозицию и развязали настоящую войну против новой верхушки. В одном из их терактов пострадал нынешний лидер Ирана — Али Хаменеи (тогда он был соратником Хомейни). Именно после того взрыва у него перестала функционировать правая рука. Они убивали президентов, министров, высокопоставленных лиц.
Во время войны с Ираком «моджахеды» и вовсе перешли на сторону Саддама Хусейна, что окончательно сделало их предателями в глазах большинства иранцев. В итоге эту оппозицию удалось практически полностью уничтожить или вытеснить из страны. В последние годы жизни Хомейни репрессии против левых сил были особенно жесткими: многие были физически устранены, а оставшиеся либо кооптированы системой, либо замолчали, что заложило фундамент для эпохи правления Али Хаменеи.
Если говорить о спецслужбах, то знаменитая шахская спецслужба САВАК обладала колоссальными полномочиями. Она контролировала практически всю политическую жизнь, занималась разведкой и контрразведкой. Страх перед ней в иранском обществе 60-х и 70-х годов был запредельным — считалось, что агенты САВАК повсюду. Методы там были суровые, включая пытки. Существует версия (особенно среди сторонников монархии в эмиграции), что масштабы репрессий САВАК сильно преувеличены пропагандой революционеров. Но в 70-е годы тема нарушений прав человека в Иране была одной из главных в мировой повестке. Именно на этой волне к власти в США пришел Джимми Картер.
Более того, иранская тема косвенно породила и европейский радикальный левый терроризм. Знаменитая немецкая группировка Баадер-Майнхоф (RAF) фактически началась с протестов против визита шаха в Западный Берлин в 1967 году, когда полиция убила студента Бенно Онезорга. Так что иранская внутренняя политика в те годы была тесно вплетена в мировой контекст.
«Попасть в иранский госархив просто так невозможно»
Сегодня в Иране существует своего рода «идеологическая битва за историю». Официальные власти публикуют тысячи документов из архивов САВАК, чтобы показать жестокость шахского режима. Другая сторона называет это манипуляцией. К сожалению, сейчас работать с этими архивами дистанционно сложно — из-за особенностей иранского сегмента интернета многие государственные сайты и ресурсы (вплоть до словарей) часто недоступны извне. Но для тех, кто готов копать, материалов более чем достаточно: там зафиксированы и пытки, и тотальный контроль, и та атмосфера, которая в итоге и привела людей на улицы в 1979 году.
Конечно, в открытых архивах публикуют далеко не все подряд. Попасть в иранский госархив просто так невозможно — для этого нужна серьезная протекция. Но те документы, что выкладываются в открытый доступ (например, списки запрещенных при шахе книг или отчеты о цензуре), безусловно, служат определенным идеологическим целям. Мы имеем дело с двумя противоборствующими нарративами: «вы все врете» против «нет, это вы все врете». Историческая наука пытается абстрагироваться от этих крайностей, но это сложно. Ехидные коллеги-историки часто отмечают, что после революции многие методы САВАК были взяты на вооружение новыми спецслужбами.
Что касается старой гвардии, то верхушку САВАК, которая не успела бежать, расстреляли практически сразу после прихода Хомейни в феврале 1979 года. Революционное правительство выносило приговоры быстро, и они были весьма условными с точки зрения права. Существует примечательная история о главе САВАК Пакраване: когда в 1979 году его арестовали, он пытался напомнить Хомейни, что в 1963 году выступал против его физического устранения, что в итоге спасло аятолле жизнь. По легенде, Хомейни ответил: «Значит, ему не следовало этого делать». Пакраван был расстрелян в апреле 1979-го.
Сам шах Мохаммед Реза Пехлеви не был казнен — он умер естественной смертью в эмиграции. К моменту революции он был уже глубоко болен раком, и это было огромной проблемой. О болезни не знал почти никто, кроме самого близкого окружения, так как образ «слабеющего лидера» нанес бы сокрушительный удар по его имиджу правителя, ведущего страну в «великое будущее». Болезнь, безусловно, влияла на его работоспособность и когнитивные способности в критический момент 1978 года. В итоге шах скончался в 1980 году в Каире. Последние месяцы он провел в Египте, который стал одной из немногих стран, согласившихся его принять.
«Кажется, пройдена точка, когда ситуацию еще можно было развернуть в русло мирных системных преобразований»
Как же режим находил общий язык с обществом после революции? Любая власть, даже самая жесткая, должна реагировать на общественные запросы. Исламская республика изначально строилась как своего рода «социальное государство в квадрате». Лидеры революции понимали, что их главная опора — это «угнетенные», те самые жители трущоб и сельская беднота. На них и был направлен основной экономический посыл. Это социальное устройство сохраняется и сегодня, проявляясь в огромном количестве дотаций.
Пекарни закупают муку по фиксированным низким ценам, чтобы лепешки стоили копейки. Цена на топливо в Иране — одна из самых низких в мире. Существует сложная система квотирования по топливным картам: определенный объем бензина владелец авто получает почти даром, а все, что сверх нормы, — по чуть более высокой, но все равно символической цене. Действуют регулярные дотации на мясо (например, замороженную курицу) и другие базовые продукты. Кроме того, была создана система привилегий для лояльных групп, связанных с Корпусом стражей исламской революции. Это включает в себя все: от специализированных магазинов до квот на поступление в лучшие университеты страны.
В первые годы была развернута массовая сельскохозяйственная реформа. Это была популистская мера, направленная на достижение продовольственной независимости и поддержку крестьян. Она действительно привела к временному подъему сельского хозяйства, но заложила мину замедленного действия под экологию. Сегодня Иран переживает катастрофический кризис водных ресурсов и истощение подземных горизонтов именно из-за тех бесконтрольных методов мелиорации и бурения скважин.
Таким образом, идея помощи «угнетенным» была не просто лозунгом, а реальным инструментом удержания власти, который работает и по сей день, несмотря на все экономические трудности и санкции. Именно поэтому у нынешней власти все еще остается масса бенефициаров. Социальная сторона вопроса — это не пустой звук. За последние 30−40 лет в Иране открылось огромное количество университетов, и то, что люди из низов получили возможность массово учиться и получать образование, действительно можно считать достижением режима.
Запрос на перемены в иранском обществе существовал всегда, особенно он обострился с 90-х годов. Власть долгое время пыталась на это реагировать: мы наблюдали своего рода «тяни-толкай», когда гайки то немного раскручивались, то закручивались снова. Но сейчас, кажется, пройдена точка, когда ситуацию еще можно было развернуть в русло мирных системных преобразований. Главная проблема в том, что кредит доверия к современным политикам практически обнулен. Еще десять лет назад ситуация была иной: люди верили, что внутри системы возможны лидеры, способные построить будущее. В Иране и сегодня есть толковые, дееспособные политики, но само политическое поле настолько выхолощено, что шансы на мощное и при этом мирное преобразование выглядят невеликими.
Если в будущем это и удастся, то процесс будет тяжелейшим — возможно, гораздо более сложным, чем реформы двадцатых или шестидесятых годов.
