Пока Кремль инсценирует думские выборы и зачищает последние следы антивоенной риторики, внутри страны нарастает усталость от войны. Но почему она парадоксальным образом подталкивает общественное мнение не к миру, а к новому витку боевых действий? Что опаснее для Европы: ответить Москве жестко и рискнуть эскалацией — или промолчать и тем самым эту эскалацию спровоцировать? И как государствам перестраиваться, когда архитектура международного порядка рассыпается, а выигрывает тот, кто научился импровизировать? Рассказываем, что об этом пишут аналитики международных отношений.
Anish Kapoor, 2026
«Усталость от войны подталкивает не к миру, а к эскалации»
У Кремля есть и время, и средства продолжать боевые действия столько, сколько потребуется, — так, во всяком случае, считает Путин, пишет в колонке для Foreign Affairs Андрей Колесников. Путин «не способен сомневаться в своей правоте», а выборы в Думу вместе с полной зачисткой антивоенной риторики должны дать ему, по замыслу Кремля, еще более сильный мандат на любые дальнейшие действия.
Реальность, впрочем, сложнее картины, которую рисует себе Кремль. С апреля социология — в том числе независимого «Левада-центра» — последовательно фиксирует, что дела у правительства идут не блестяще: в июле доля россиян, считающих «специальную военную операцию» успешной, упала до 50%, почти на 20 пунктов меньше, чем годом ранее; число тех, кто полагает, что страна движется в правильном направлении, снизилось за год на десять пунктов — до 54%. Рейтинг одобрения самого Путина за последний год просел на 12% — ощутимое падение для персоналистской автократии. К этому добавляется бытовая усталость: по августовским опросам того же «Левада-центра», две трети респондентов столкнулись с перебоями мобильного интернета, мессенджеров и бензина, а каждый третий заявил, что дефицит топлива всерьез нарушил его привычную жизнь.
Казалось бы, именно это истощение должно подталкивать общество к достижению мира. Но автор отмечает, что здесь работает обратная логика: чем сильнее россияне устают от войны, тем больше из них склоняются не к уступкам ради мира, а к усилению ударов — думая, что так война закончится быстрее. Пока Путин убежден, что время работает на него, а страна готова и дальше нести тяготы, он будет продолжать воевать. А продолжать для Путина — значит эскалировать.
Рассылка Школы гражданского просвещения
Рано или поздно Путину придется искать выход из конфликта, и, как замечает Колесников, «никто, кроме США, не сможет помочь ему в этом». Администрация Трампа, судя по всему, делает новую попытку переговоров, пишет автор, но «пока трудно представить, как может возникнуть подлинный, постоянный канал, способный направить обе стороны к миру и, помимо прочего, ослабить напряженность между Россией и США».
Страх Европы перед эскалацией только подбадривает Путина, утверждает в материале на Foreign Policy Дэвид Джио, приглашенный профессор кафедры военных исследований Королевского колледжа Лондона. С одной стороны, западные лидеры делают жесткие заявления, вооружают Украину и вводят санкции; с другой — до сих пор не избавились от зависимости от российской нефти и газа и куда больше боятся, что их ответ сочтут провокацией, чем того, что в действительности делает сама Россия. «Это дает Путину понять, что у него еще много пространства для асимметричной кампании террора в Европе», — пишет Джио.
Западные столицы мыслят эскалацию как нечто вертикальное и немедленное — прямое военное столкновение; Москва же эскалирует горизонтально и постепенно, «нарезая европейскую безопасность „тактикой салями“: поджог здесь, перерезанный подводный кабель там, глушение GPS, кибератака, вторжение беспилотника». Ни один из этих эпизодов по отдельности не тянет на объявление войны — но в сумме они понемногу нормализуют российское насилие внутри Европы и приучают европейскую общественность воспринимать такую небезопасность как разумную цену за поддержку Украины.
Джио приводит в пример недавний инцидент: в июле 2024 года зажигательное устройство в посылке DHL загорелось в аэропорту Лейпцига незадолго до погрузки на самолет в Великобританию. Позже глава немецкой контрразведки признал, что страна чудом избежала катастрофы, в которой могли погибнуть десятки людей. Берлин пообещал ответить «решительно, осмотрительно и пропорционально, без эскалации» — и в итоге закрыл российское консульство, выслал нескольких дипломатов и пообещал поддержать новые санкции. «Вряд ли кто-то в Кремле лишился от этого сна», — замечает автор. Подобные полумеры западные политики называют «сбалансированными», а некоторые стратеги хвалят за «гибкость», которую дает стратегическая двусмысленность. Но, по словам Джио, они необязательно помогают сохранить статус-кво, а могут и провоцировать дальнейшую эскалацию.
Выход, который предлагает автор, — не ответ максимальной силой на каждую провокацию, а последовательность, которая убедит Путина: продолжение кампании в «серой зоне» обойдется дороже, чем ее сворачивание. Германия могла бы передать Украине дальнобойные ракеты Taurus напрямую в ответ на диверсии против стран НАТО; каждый доказанный случай ущерба европейской инфраструктуре мог бы автоматически списываться из заблокированных 200 миллиардов евро российских активов — так, чтобы Путин увидел точную цену каждой своей атаки; а по «теневому флоту» и кибероперациям российской разведки в третьих странах стоило бы наносить куда более жесткие удары.
«Вместо спасения ООН, Евросоюзу стоит научиться импровизировать»
Но за разговором о сигналах и порогах чувствительности стоит проблема куда более общая, которую Европе (и всему миру) придется решать независимо от того, как будет развиваться конфликт с Россией. Проблема отсутствия общих правил как таковых.
Старый мир принадлежал тем, кто создавал правила и институты; нынешний благоволит тем, кто умеет импровизировать, пишет Марк Леонард, директор Европейского совета по международным делам. Мировые лидеры собрались на 81-ю Генассамблею ООН в момент, когда мировой порядок переживает наихудшие времена с 1945 года. Леонард называет возникающее устройство «не-порядком» — ситуацией, в которой государства действуют, не оглядываясь ни на какую общую систему координат.
Эта логика уже видна в том, как разворачиваются кризисы. Судя по конфликту в Иране, стороны не способны договориться даже о базовых фактах — идет ли война прямо сейчас, соблюдается ли пауза в боевых действиях и каков итог противостояния.
Европейцы, замечает Леонард, продолжают реагировать на происходящее как архитекторы — чертят схемы, отстаивают универсальные нормы, пытаются удержать на плаву старые институты. В то же время некоторые игроки импровизируют, переосмысливают то, что еще работает, и быстро приспосабливаются к утрате того, что работать перестало.
Китай укрепил Шанхайскую организацию сотрудничества и расширенный БРИКС, вошел наблюдателем в Арктический совет и вписал удобные для слежки стандарты в регламенты Международного союза электросвязи. Но даже в мире «не-порядка», настаивает автор, концепция многосторонности не умирает — он мигрирует и меняет форму. Бриджтаунская инициатива Барбадоса переписывает общемировую повестку финансирования изменения климата; экономический коридор Индия — Ближний Восток — Европа и коридор Лобиту скрепляют страны инфраструктурой вместо договоров; а Катар, Оман и Турция стали главными посредниками в конфликтах — от Газы до Украины. По сути, средние державы берут на себя функции ООН: через «новые креативные формы сотрудничества» они делают ту же работу, но в импровизированной, ситуативной форме, отмечает Леонард.
Вместо того, чтобы и дальше пытаться спасти или реформировать ООН, Евросоюзу стоит самому научиться импровизировать, пишет Марк Леонард: защищать лишь самые фундаментальные правила (запрет на аннексию территорий и удары по гражданским), подключаться к новым коалициям по мере необходимости и собирать точечные союзы под конкретные задачи. Например, объединяться с Бразилией, Египтом, Казахстаном, Мексикой и Турцией, чтобы предотвратить назревающий глобальный продовольственный кризис.
