Поражения авторитарных лидеров на выборах в Венгрии, Сербии и США показали, что откат демократии не неизбежен, но так и не ответили на вопрос, что будет дальше. Способно ли гражданское общество не только побеждать, но и удерживать завоеванное? Остались ли у международных институтов, от ООН до ОБСЕ, реальные рычаги в мире, где право сильного все чаще берет верх над силой права, а безопасность строят из стен и оружия? И как европейским демократиям защищаться от дезинформации, не превращаясь в зеркальное отражение тех, кто ее распространяет? Об этом на форуме «В поисках утраченного универсализма», проводившегося Школой гражданского просвещения совместно с Фондом Бёлля в Берлине спорили политологи, дипломаты, журналисты и правозащитники.
Ximena Garrido-Lecca, Reverse Engineering
«Мы не утратили идею универсализма, но утратили чувство направления»
Ценности, на которых держится международное право, никуда не делись, просто стало труднее понять, куда двигаться дальше, считает Вальтер Кауфманн, руководитель отдела Восточной и Юго-Восточной Европы в Фонде Генриха Белля. «Думаю, мы не утратили ни идею универсализма, ни все ее принципы, но утратили чувство направления», — сказал он в своей приветственной речи. По его словам, возможно, дело не столько в том, чтобы найти утраченное, сколько в том, чтобы «продолжать строить, подтверждать и обновлять то, чего мы так и не достигли в полной мере».
Кауфманн напомнил, что 76 процентов населения мира сегодня живут при режимах, «которые ценят право сильного гораздо выше силы права». Он предположил, что они так успешны отчасти потому, что «мы так и не дали нашей альтернативе — то есть безопасности для всех, основанной на универсальной системе ценностей и прав, — достаточно реальной силы и доверия». Говоря «с западной и немецкой точки зрения», он привел примеры этого «дефицита доверия». С голосами глобального Юга, по его словам, взаимодействовали «слишком мало и слишком поздно», к некоторым автократам относились «как к гарантам стабильности или по крайней мере как к меньшему злу», а экономические интересы не раз ставили выше принципов: «Действительно ли мы усвоили уроки „Северного потока — 2“?»
Школа гражданского просвещения, по словам Вальтера Кауфманна, «актуальна как никогда и может дать нам надежду»: «Думаю, она помогает нам обсуждать, как политика, бизнес, медиа и гражданское общество могут вместе соединить потребность в безопасности с видением справедливого сообщества для всех».
Рассылка Школы гражданского просвещения
Михаэль Сульман, председатель совета директоров Школы гражданского просвещения, заметил, что отношения Европы и США сегодня похожи на развод, который еще не довели до конца. Происходящие сейчас изменения в мире, по его словам, «тектонические»: великие державы «уже не такие великие», Китай продвигается «с темпами все более медленными», поднимается Индия, а надежду дают средние страны вроде Канады, которые пытаются противостоять разрушению международных правил. В вопросах безопасности Европа по-прежнему сильно зависит от США, и хотя принято делать хорошую мину, «все понимают, что эти гарантии весьма-весьма неопределенные».
Часто говорят, что война России против Украины стала для мира поворотной точкой, но, по мнению руководителя программ Школы гражданского просвещения Инны Березкиной, такой момент наступил раньше. «Один из них — 12 лет назад, аннексия Крыма, когда началась эта война», — сказала она. До Крыма были Грузия и чеченские войны, а за ними — «безнаказанность, которая последовала за всеми этими преступлениями. Именно это привело нас к сегодняшнему дню». Есть ли место словам, когда каждый день гибнут люди? По ее мнению, есть, «если словам предшествует действие и они ведут к действию». Недостающим элементом мировой архитектуры Инна Березкина считает активное гражданское общество, причем «не как эксперты и не просто как активисты, а как люди, которые в итоге будут сидеть за столом принятия решений».
«В 2026 году произошел откат от якобы неизбежного авторитаризма»
Гражданское общество может победить авторитаризм, но не может и не должно само становиться властью, убеждена историк и писательница Диана Пинто. Она подробно разобрала несколько недавних сценариев поражения авторитарных лидеров. В Венгрии Орбана сверг выходец из его же лагеря Петер Мадьяр, который, хоть и не был «идеальным кандидатом диссидентов, социал-демократов и интеллектуалов, но дал гражданскому обществу возможность снова выйти на свет». В Сербии к власти пришли уличные активисты и представители академического сообщества, и это «очень хрупкий момент»: «Сама суть гражданского общества — это множественность голосов, позиций, идентичностей и даже программ, которые не предназначены для того, чтобы объединяться». В США на промежуточных выборах избиратели проголосовали за порядочность, устав от «безумной ненависти в Белом доме».
«Мы толком не знаем, останется ли какой-то из этих поворотных моментов действительно значимым в долгосрочной перспективе, но могу сказать одно: на всех этих выборах присутствовал элемент универсализма», — говорит Диана Пинто. Но важно зафиксировать, что «в 2026 году произошел откат от якобы неизбежного авторитаризма».
Политолог Екатерина Шульман рассказала, что чем больше она изучает автократии, тем больше ее поражает «не устойчивость автократий, а существование демократий». «Думаю, мы недостаточно ценим чудо электоральной ротации», — сказала она, имея в виду, что люди у власти добровольно и без насилия уходят по итогам процедуры, проведенной их согражданами. По словам Шульман, «до недавнего времени было скорее впечатление, что в стабильных системах явка обычно низкая». Высокую явку на недавних выборах в США, Венгрии и Сербии она сравнила с температурой тела: если она слишком высокая, «это может быть признаком какого-то внутреннего воспалительного процесса», но жар может и помочь «изгнать вирус». Особенно интересным ей кажется сербский опыт, ведь венгерская автократия была довольно сильно ограничена европейскими нормами, а «сходство между Россией и Сербией самоочевидно». Там режим сменил не новый лидер и не оппозиционная партия, а низовое движение, чьи собрания напоминают «изначальную идею Советов».
Сравнивая две тактики оппозиции, иранский бойкот выборов и российское участие, Шульман признала, что ее «симпатии на стороне участия», хотя «ни та, ни другая пока не привела к смене режима». «Политическое участие имеет смысл для людей, для граждан, которые все еще верят в осмысленность избирательных институтов. Если подрыв институтов зашел достаточно далеко, чтобы такая вера стала невозможной, нельзя удивляться тому, что люди отказываются делать то, к чему их принуждают, то есть участвовать в бессмысленных выборах», — говорит она.
«Мы слишком много говорим о безопасности и слишком мало — о мире»
Журналист Михаил Фишман полагает, что Путин «мог бы добиться меньшего, если бы Запад оставался единым». Но что сегодня представляет собой Запад, международные институты и гражданское общество?
Мы слишком много говорим о безопасности и слишком мало о мире, считает эксперт по урегулированию конфликтов Наталия Мириманова. Проблема, по ее словам, в том, что «мы видим безопасность как конечную цель, как пункт назначения, а не как шаг к миру»: «И вот мы строим стены, накапливаем оружие, закрываем границы и называем это стабильностью». Само слово «мир» сегодня проблематично: «его приравнивают к капитуляции». Международные институты во многом заблокированы: ООН — правом вето, ОБСЕ — консенсусом (два года организация жила без бюджета, в том числе потому, что России не понравились формулировки об агрессии против Украины). А деньги на миротворчество сокращаются: «Это вышло из моды».
И все же Мириманова призвала не списывать эту архитектуру. Главное, что стороны «все еще разговаривают». В пример она привела диалог о языковой политике в парламенте Молдовы, который запустила в качестве советника Верховного комиссара ОБСЕ по делам национальных меньшинств после шести месяцев челночной дипломатии: «Как частное лицо я не смогла бы этого сделать». Она признает, что «это может звучать мелко, но так это работает». «Так что я бы сказала: лучше, чтобы это было, чем чтобы не было», — заключила она.
Когда в упадке и США, и Россия, и Европа, главный вопрос — «кому удастся лучше всего пережить упадок», считает Штефан Майстер, руководитель Центра порядка и управления в Восточной Европе, России и Центральной Азии в DGAP. Надежду он видит в том, как общества наказывают коррумпированные режимы, — в Венгрии, Сербии, США. Он призвал внимательнее изучать эти истории успеха, как и пример Украины. Пока, по его словам, Россия «с ее уровнем адаптивности будет успешна в краткосрочной перспективе», а «Европа, возможно, в долгосрочной перспективе сможет адаптироваться к новым реалиям, но ей действительно нужно заново изобрести себя». «Если долгое время передаешь свою безопасность на аутсорсинг, и думаешь, что находишься в зоне комфорта, ничего не делая для собственной обороны, — в какой-то момент приходится усваивать уроки», — сказал Майстер. Но и Россия, и Европа будут зависеть от американских и китайских технологий и не будут влиять на технологическую конкуренцию следующего десятилетия: «Чем дольше Россия изолирована от американских и европейских технологий, тем больше она будет зависеть от Китая».
Война в Судане идет почти четыре года, но «мир решил о ней молчать», сказала Хаджер Эйсса, правозащитница из Судана, член руководящего совета World Liberty Congress. Международные институты, по ее словам, подвели и эту страну: Международный уголовный суд так и не привлек к ответственности бывшего диктатора Башира, а когда Судан наконец обсуждали на международной сессии, туда позвали не гражданское общество, а представителей «Сил быстрого реагирования», которые и «совершают все эти нарушения прав человека и зверства». Разницы между армией и повстанцами Эйсса не видит: «одни вышли из чрева других». Большую роль в этой войне она отводит России, хотя оружие поставляют и другие страны, включая ОАЭ. Когда помощь не приходит, гражданское общество держится друг за друга: люди организуют общины, вместе готовят еду для тех, кому пришлось покинуть дома.
«В борьбе с дезинформацией должен быть этический кодекс, мы не можем отзеркаливать Россию»
Раньше проблемой было то, что информации слишком мало, а «сейчас у нас совершенно другая проблема: информации слишком много и очень много белого шума», говорит директор программ по Европе и Евразии Freedom House Витис Юрконис. В мире, где есть GPS, «нам все больше не хватает координат», а студенты не читают книг и полагаются на соцсети: «Поэтому существуют такие инициативы, как Школа гражданского просвещения, которая очень важна и необходима». Ключ он видит в образовании и медиаграмотности, а не только в разоблачении фейков. После аннексии Крыма многие страны запустили проекты по борьбе с дезинформацией, но доля, приходящаяся на медиаграмотность, по его мнению, должна была быть гораздо больше. «Обычный гражданин, который смотрит телевизор, задается вопросом: можно ли вообще кому-то верить?» — говорит Витис Юрконис. По его словам, «дезинформация — это по сути страх», который атакует нашу уверенность и волю действовать, а «все мы агенты этих перемен».
Самое опасное последствие пропаганды, по мнению координатора адвокации Форума гражданского общества Фридерике Бер, не в том, что люди выбирают ложь вместо правды, а в том, что они вообще перестают верить журналистам, ученым, правительству. Она вспомнила, как жители оккупированных после 2014 года территорий Украины повторяли сюжеты российского Первого канала, а не то, что видели сами: «они верили государственной пропаганде больше, чем собственным глазам». То же недоверие она видит и в Германии. Прошлое правительство Олафа Шольца, так называемая коалиция «светофора» из социал-демократов, свободных демократов и «Зеленых», выполнило немало обещаний, но отношение к нему формировала негативная пропаганда АдГ.
Сабина Фишер, старший научный сотрудник исследовательской группы по Восточной Европе и Евразии в SWP, рассказала, что Россия проводит в отношении европейских демократий своего рода «политику смены режима». Москва опирается на антисистемных игроков: крайне правых и, что интересно, крайне левых, ультраконсервативные НКО и фонды. Их объединяют общие нарративы: например, Кремль утверждает, что так называемые «космополитические западные элиты» угнетают не только мир, но и собственные общества. Цели Кремля, по ее словам, — подорвать европейскую поддержку Украины, дестабилизировать европейские демократии и дискредитировать демократию как таковую. Путин говорит об этом открыто: «Мы знаем, что у нас много друзей в европейских демократиях».
Чтобы противостоять этому, по словам Сабины Фишер, образование и тренинги важны, но «нам также нужны гораздо более жесткие ответы», например, строже применять европейский Закон о цифровых услугах, который обязывает соцсети бороться с дезинформацией. Но у жесткости есть граница: «Демократии начинают подрывать сами себя, если отвечают теми же методами информационной и гибридной войны, которые против них применяют такие игроки, как Россия. Вот где нужно остановиться». Важно также «проводить различие между российским режимом и российской демократической эмиграцией — людьми, которые на самом деле наши партнеры в борьбе с этой угрозой», подчеркнула она.
Россия ведет «массированную когнитивную войну», и Европа рискует ее проиграть, предупредил дипломат, почетный научный сотрудник Центра анализа европейской политики (CEPA) Арндт Фрайтаг фон Лорингховен. Ссылаясь на данные Шведского агентства психологической обороны (создано в 2022 году), он рассказал, что информационной войной в России занимаются больше 50 связанных с государством структур, включая коммерческие компании, а ее бюджет оценивается в 1,3−1,7 млрд евро. «Это гораздо больше, чем мы в Европе тратим на ответные меры». Европа, считает он, слишком осторожна: «Мы очень реактивны, если не сказать пассивны». Но в борьбе с российской пропагандой Европа также «сразу сталкивается с моральными дилеммами», отмечает эксперт: «Как далеко мы можем зайти? Как далеко нам следует заходить? У нас должен быть этический кодекс. Мы не можем отзеркаливать. Мы не можем завести такую же фабрику троллей. Но мы могли бы превратить в оружие правду — о коррупции, о цене войны в гораздо более широком смысле и так далее».