«Existují věci, pro které stojí za to také trpět».
К кому обращены эти слова? Это общее утверждение, поэтому потенциально оно может относиться к каждому из нас. Но с риторической точки зрения его воздействие иное. Эта фраза обращена — а возможно, обращена исключительно — к тем, кто хочет ее слышать, чувствовать, поверить в нее. Скорее к немногим, чем ко многим. И в конечном счете, возможно, она обращена именно ко мне — человеку, который ее произносит. Готов ли я — а когда ситуация становится серьезной, мы вынуждены переключаться на первое лицо единственного числа — взвалить на себя нечто, хотя и предчувствую, что это, скорее всего, причинит мне вред?
На первый взгляд, эта формулировка может чем-то напоминать сократовский принцип «лучше претерпеть несправедливость, чем совершить ее» — одно из величайших и наиболее часто цитируемых изречений в истории философской мысли. Но хотя оба высказывания говорят о страдании, между ними есть принципиальное различие.
Сократовское изречение, наиболее отчетливо сформулированное в платоновском диалоге «Горгий», говорит о необходимости сделать выбор. В отрывке 469c это выражено совершенно ясно: «Если бы было необходимо либо совершить несправедливость, либо претерпеть ее, я предпочел бы претерпеть несправедливость, нежели совершить ее».
Причина такого предпочтения заключается в том, что Сократ — точнее было бы сказать, платоновский Сократ — убежден: совершение несправедливости делает людей глубоко несчастными. Если бы мы только знали, насколько несчастными делает нас совершенная нами несправедливость, мы без всяких сомнений предпочли бы страдание и, в конечном счете, его награду — счастье.
Но насколько же отличается от этого послание «нашей» фразы!
Забудьте о всякой нравственной награде! Не рассчитывайте, что доброе дело окупится! Нет никакой нравственной гармонии, ни счастья.
И все же, несмотря на это, может существовать нечто, побуждающее вас действовать, хотя потенциально это действие сулит вам только вред. Но вы делаете это, потому что хотите, чтобы все было правильно. Или, точнее, потому что находите существующее положение вещей невыносимым — невыносимо неправильным, невыносимо попирающим то, что должно соблюдаться, — и решаете выступить против него.
Таким образом, ваше решение не сводится к обладанию достаточным знанием и пониманием, чтобы действовать нравственно правильно. В этом весь вопрос Сократа. Можно с уверенностью предположить, что многие обладают необходимыми знаниями о том, насколько невыносимыми бывают те или иные условия; дело не в недостатке знаний, а в том, готов ли человек поступать соответственно.
И довольно очевидно, что решение действовать подобным образом всегда будет, скорее, уделом немногих.
Это важно. Диссидентские круги складываются на основе солидарности и чрезвычайно в ней нуждаются — отсюда говорящее название польского движения Solidarność («Солидарность») и отсюда же название сегодняшней лекции — «Потрясенная солидарность». Но диссидентские круги несут на себе и особую печать: требования, которые они предъявляют человеку, могут восприниматься как непосильное бремя, и потому присоединиться к ним, вероятно, совсем непросто.
«Есть вещи, ради которых стоит страдать».
Как вы уже давно догадались, эта фраза принадлежит чешскому философу Яну Паточке. И важно знать, при каких обстоятельствах она была сформулирована. Паточка написал ее в небольшом тексте под названием «Чего мы можем ожидать от Хартии-77?» (Co můžeme očekávat od Charty 77?). Текст датирован 8 марта 1977 года. Это был вторник. Пять дней спустя, в воскресенье 13 марта 1977 года, Паточка умер. Он решил, что есть вещи, ради которых стоит страдать, — и ему действительно пришлось за них пострадать. Летом 1977 года ему исполнилось бы семьдесят лет.
Несколькими годами ранее он предложил ставшую к настоящему времени почти культовой формулу «солидарность потрясенных». С тех пор ее цитировали, использовали, истолковывали и превратно понимали, вероятно, уже тысячи раз, и частота обращений к ней постоянно растет. Первоначально эта формула появилась в его книге «Еретические эссе по философии истории», написанной в 1974—1975 годах. Когда книга вышла — вернее, когда она стала доступна для чтения в подпольном самиздате, — она распространялась в нескольких десятках экземпляров. Нередко условием получения книги было обещание изготовить собственную машинописную копию текста, обычно сразу в шести экземплярах с помощью копировальной бумаги.
Паточка писал много — собрание его сочинений с годами все разрастается, — но публиковал мало. По его собственному выражению, он в основном «писал в стол». Письменный стол не умеет соблюдать сроки и публиковать тексты. Но был человек, который отлично с этим справлялся: молодой польский аспирант Кшиштоф Михальски. Сегодняшней лекцией мы чтим его память и его роль как основателя этого (IWM) института. Михальский познакомился с Паточкой в 1970-е годы, когда писал в Варшаве диссертацию о Хайдеггере. В Польше не нашлось научного руководителя, достаточно подготовленного, чтобы сопровождать такую работу. Но в Польше был хорошо известен ученик Гуссерля и Хайдеггера, жившего в Праге, — Ян Паточка. Михальский связался с ним, и началась интенсивная философская переписка. Михальский не только написал свою диссертацию, но и он побудил Паточку написать то, что впоследствии стало его главным произведением, — «Еретические эссе по философии истории».
Возможно, без Михальского «Еретические эссе» вообще не появились бы. Но этим дело не ограничилось.
После смерти Паточки Михальский твердо решил сделать все от него зависящее для издания трудов Паточки. А в 1982 году был основан Институт наук о человеке (IWM), где одной из первых задач и стало распространение трудов философа. Перед нами поразительная история польского философа, который чтит наследие и — да — страдания чешского философа, основывая институт перспективных исследований в Вене.
«Są rzeczy, dla których warto cierpieć».
«Есть вещи, ради которых стоит страдать».
Далее я расскажу о решающем моменте формирования Хартии-77 и о его теснейшей связи с коротким периодом жизни одного из ее главных авторов.
Я представлю четыре исследовательских подхода — или четыре круга анализа — для рассмотрения контекста. Все четыре сосредоточены вокруг одного и того же ядра — утверждения, что есть вещи, ради которых стоит страдать.
Шаг за шагом — или круг за кругом — это позволит несколько расширить представление о «Хартии-77», а также о Яне Паточке и его интеллектуальном наследии. Каждый круг будет также соотноситься с расширяющимся временным горизонтом в его жизни: один конкретный день для первого исследования, одна неделя для второго, затем период в три месяца и, наконец, три года с 1974 по 1977 год.
Первый ракурс: один день в марте 1977 года
Во вторник, 8 марта 1977 года, Ян Паточка находится в больнице в пражском районе Страгов. Он очень слаб, страдая от тяжелого бронхита, который не оставлял его с начала 1970-х годов. Последние недели, после обнародования Хартии-77, когда он стал одним из трех представителей (глашатаев) нового движения, стали очень тяжелыми во многих отношениях. Его несколько раз арестовывали и подвергали жестоким допросам. Некоторые допросы продолжались до одиннадцати часов. Но дело не только в этом.
На протяжении многих лет он жил жизнью независимого ученого, и занимался только тем, что писал, хотя публиковаться для него было практически невозможно. Он приобрел некоторую известность — даже славу — благодаря легендарным подпольным семинарам, проводившимся в частных квартирах и полуофициальных помещениях Праги.
Эти занятия позволяли ему поддерживать регулярный контакт с молодыми людьми, что, безусловно, было очень важно для него и как для преподавателя, и просто как для человека. Большую часть жизни ему был закрыт доступ в университеты, ему запрещали преподавать, в результате чего он вел весьма замкнутую жизнь, а многие его работы оставались незавершенными. Тайное преподавание приносило ему удовлетворение и радость. Возможно, временами оно требовало немалых усилий, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что произошло в первые недели 1977 года. Теперь же, после того как он лично для себя решил, что есть вещи, ради которых стоит страдать, пожилой профессор внезапно оказался в центре внимания — причем не только властей, но и мировой общественности. Когда Паточка был госпитализирован в ночь на 3 марта, он испытывал сильное давление в груди, учащенное сердцебиение и одышку. В ночь на 7 марта лечение наконец начало давать результат, и к следующему утру его самочувствие улучшилось.
От этого дня, 8 марта, нам остался уже упомянутый текст «Чего мы можем ожидать от Хартии-77?».
Это небольшое произведение, около пяти печатных страниц, собственноручно датированное Паточкой, написанное от руки и тайно вынесенное из больницы его родными, начинается с констатации огромного общественного резонанса, вызванного движением «Хартия-77»:
«Мы завоевали столько симпатий, что едва ли могли желать большего. Но чем больше симпатий, тем больше и тревог».
В чем же заключаются серьезные опасения, порожденные столь широким резонансом? Люди начинают задавать мучительные вопросы: не усугубит ли это заявление ситуацию? Разумно ли требовать соблюдения прав человека, если некоторым людям в результате придется столкнуться с еще более жестокими преследованиями и вопиющим нарушением их прав? Или — и это последний вопрос, к которому все сводится: «Не лучше ли молчать, чем выступать открыто?» Поистине мучительные вопросы. Вопросы, которые, должно быть, долго преследовали и самого Паточку. И я имею в виду, прежде всего, время до его решения присоединиться к «Хартии-77». Что именно стало причиной — его вновь обретенный дух решимости и сопротивления; его болезнь; возможное осознание приближающейся смерти — мы можем только догадываться, но ответ, который Паточка дает на эти навязчивые сомнения, поразителен: «Давайте не будем ходить вокруг да около», — начинает он, а затем продолжает: «Покорность никогда не приводила к ослаблению давления — только к усилению строгости. Чем больше страха и раболепия, тем больше позволяли себе власть имущие, тем больше позволяют сейчас и будут позволять впредь. Ничто не заставит их ослабить хватку, кроме утраты уверенности в собственной безнаказанности — осознания того, что их действия, несправедливость и дискриминация не остаются незамеченными, что вода не смыкается бесследно над брошенными ими камнями. Речь здесь не о пустом намеке на будущее возмездие, а о призыве при любых обстоятельствах сохранять достоинство, верность истине и бесстрашие». Чрезвычайно примечательно, что для него, философа, именно внутреннее измерение происходящего оказывается величайшим достижением всего движения «Хартия-77».
Его размышления достигают кульминации в отрывке, где прямо говорится о страдании и о том, почему страдание в нынешних обстоятельствах оправданно:
«Заметьте: наш народ вновь осознал, что есть вещи, ради которых стоит страдать; что те вещи, ради которых нам, возможно, придется страдать, и есть то, ради чего стоит жить; и что без них все наше искусство, литература и культура превращаются в простые ремесла, путь которых ведет лишь от письменного стола к кассе за жалованьем и обратно. Теперь мы все это знаем — и не в последнюю очередь благодаря Хартии-77 и всему, что с ней связано».
Дополнение. Вероятно, на следующий день, 9 марта, Паточка отвечает на анкету, присланную ему западногерманским еженедельником Die Zeit. Это его последний написанный текст. Среди вопросов, заданных философу, был следующий: «С каким отношением со стороны государственных органов вы лично столкнулись с тех пор, как стали представителем Хартии-77?» Паточка отвечает: «Государственные органы (возможно, вполне справедливо) относились ко мне как к наименее значительному из представителей [их было трое: Паточка, Иржи Гаек и Вацлав Гавел], как к старому профессору, которого включили в эту компанию скорее для декорации. Они не принимали во внимание того обстоятельства, что старый профессор стремился поддерживать связь с молодым поколением, стараясь передать ему некоторые мысли, доступ к которым для него был закрыт, и обратить его внимание на нравственную сторону всех интеллектуальных и политических вопросов. По-видимому, вызов в прокуратуру, а также вызов в Министерство внутренних дел свидетельствуют об определенном изменении этой точки зрения». Пусть этот отрывок говорит сам за себя.
Тексты, написанные Паточкой 8 и 9 марта, стали интеллектуальным и политическим завещанием философа — двумя последними произведениями его жизни.
Что касается дальнейшего развития событий, привожу выдержку из больничной карты: «В ночь перед 11 марта состояние ухудшилось, что привело к потере сознания, правосторонней гемиплегии и афазии. После временного улучшения состояния он вновь потерял сознание, после чего наступил терминальный отек легких».
Второй ракурс: неделей раньше
Хартия-77 была обнародована в самые первые дни января 1977 года вместе с именами 242 подписавших ее человек — людей с весьма различными политическими взглядами, профессиями и религиозными убеждениями.
Хотя оригинал документа был конфискован, его копии распространялись в самиздате, а 7 января текст опубликовали несколько западных газет, в том числе Le Monde, Frankfurter Allgemeine Zeitung и The Times.
Радиостанции, такие как «Радио Свободная Европа» и «Голос Америки», также передавали декларацию Хартии-77, в которой правительство Чехословакии подвергалось критике за невыполнение обязательств по защите прав человека, принятых им в рамках нескольких международных соглашений, прежде всего Хельсинкских соглашений 1975 года.
В документе Хартии-77 подписавшие определяют себя как:
«Свободное, неформальное и открытое сообщество людей… которых объединяет воля поодиночке и вместе содействовать уважению прав человека и гражданина в нашей стране и в мире».
При этом подчеркивается, что Хартия-77 не является организацией, не имеет устава, постоянных органов и «не является базой оппозиционной политической деятельности». Особый акцент на строго индивидуальном, частном характере любых действий в рамках Хартии-77 Паточка делает в нескольких своих работах. Причина заключалась в том, что подобная индивидуальная инициатива не была прямо запрещена чехословацким законодательством, тогда как любое объединение трех или более человек могло квалифицироваться как заговор. Тем не менее чехословацкие власти отреагировали нервно и жестко. Хотя они, вероятно, и считали «старого профессора» наименее влиятельным из трех представителей движения, за ним немедленно установили наблюдение.
В общей сложности в январе 1977 года его допрашивали семь раз: 5 января в собственной квартире, затем практически ежедневно с 10 по 14 января и 17 января в помещениях Státní bezpečnost (StB, «Государственная безопасность») — тайной полиции, подконтрольной Коммунистической партии. Все беседы тщательно зафиксированы тайной полицией. У нас есть протоколы допросов, которые, кстати, были опубликованы в тщательно подготовленном издании. Когда я говорю «тщательно», это не обязательно означает «достоверно», а скорее характеризует крайне бюрократический тон и характер этих документов. Здоровье Паточки далеко от идеального, но на допросах он держится вполне достойно. Некоторые допросы сотрудники тайной полиции документировали в форме интервью, так что в протоколах чередуются слова otázka («вопрос») и odpověď («ответ»). Он сообщает мало сведений, ведет себя спокойно и вежливо, подчеркивает, что главным мотивом его действий являются нравственные убеждения, и неизменно представляет свое участие как сугубо личное решение. После 17 января допросы прекращаются. Но это вовсе не означает прекращения слежки — как раз наоборот.
После 17 января допросы прекращаются, что не означает, что наблюдения прекращаются; как раз наоборот. У нас есть около 80 печатных страниц с документацией, составленной группами наблюдения, следовавшими за «KANAL 5» — так звучало кодовое имя Паточки. В некотором смысле, пока что все это — (неприятная) рутина.
Но затем происходит один решающий инцидент, который резко ускоряет дальнейшее развитие событий.
1 марта, в очередной вторник, ровно за неделю до того, как Паточка напишет свое последнее эссе в больнице на Страгове, к нему домой неожиданно приходят посетители. У него нет телефона, и он никоим образом не знает о предстоящем посещении. Оказывается, это группа из пяти голландских журналистов, приехавших в Прагу сопровождать министра иностранных дел Нидерландов Макса ван дер Стула во время его официального государственного визита в социалистическую Чехословакию. Одна из журналисток — Анна Франсис Саломонсон. Уже на следующий день, 2 марта, в голландской ежедневной газете NRC Handelsblad выходит ее материал. Саломонсон приводит следующие слова Паточки: «Полиция хочет узнать о тех, кто инициировал принятие Хартии и кто собирал подписи. Мой ответ всегда один и тот же: я борюсь за законное дело, и поэтому меня не должно быть здесь. В полицейском участке». И далее: «Вы спрашиваете, не боюсь ли я сейчас вернуться домой? Я боюсь постоянно. Но если бы за меня решал страх, я бы сейчас здесь не сидел. В Чехословакии страх — это хлеб насущный».
Очевидно, это интервью привело власти в ярость.
Чешский перевод статьи сохранился в архивах StB, что свидетельствует об интересе спецслужб к дальнейшему развитию дела. Но было еще одно обстоятельство, доставившее гораздо больше неприятностей. Во время беседы с журналистами возникает идея, что Паточке следовало бы лично встретиться с министром иностранных дел Нидерландов. Журналисты берут его с собой и сопровождают в отель «Интерконтиненталь», куда вскоре должен прибыть Макс ван дер Стул. Между министром и философом состоялся короткий непримечательный разговор. У нас сохранилась звукозапись этой встречи, а также замечательные фотографии, сделанные голландским журналистом. Вся беседа длится менее пяти минут, и заключительный ответ ван дер Стула дружелюбен — возможно, даже более чем дружелюбен, поскольку министр является убежденным защитником прав человека. Но одновременно он дипломатичен и несколько бессодержателен — ведь ван дер Стул политик и понимает возможные последствия своих слов.
В самом начале разговора Паточка произносит несколько удивительных фраз:
«Я являюсь представителем Хартии-77, но, по правде говоря, до сих пор мне удалось сделать очень немногое. В основном я писал, стараясь разъяснить Хартию и ее смысл, опровергнуть некоторые недоразумения, возникшие прежде всего вследствие масштабной кампании, развернутой против Хартии.
Но самое главное — мы не какие-то политические диссиденты. Мы возражаем против самого этого обозначения и против того, что за ним стоит".
Из всей беседы чувствуется, насколько совершенно не подготовлен Паточка к этой встрече и насколько сильно происходящее его потрясает. Хотя разговор между ними совсем короткий, впоследствии Паточка говорит, что это был один из величайших моментов его жизни. В конце записи слышно, как его голос срывается. Он отчаянно подыскивает слова, стараясь сдержать слезы и совладать со своими чувствами. Реакция полиции оказывается незамедлительной и яростной — допросы возобновляются.
А что происходит дальше, вплоть до его смерти 13 марта, вы уже знаете.
Третий ракурс: тремя месяцами раньше
От напряженных и чрезвычайно тяжелых дней первой половины марта 1977 года мы теперь обратимся к тому, что произошло тремя месяцами ранее, то есть в декабре 1976 года. Это решающий момент в формировании Хартии-77.
Как уже говорилось, декларация была обнародована в самом начале января и, как следует из самого ее названия, должна была определить повестку нового года, нового времени, которому предстояло наступить.
Однако декабрь 1976 года — это еще и момент, когда нечто изменилось лично для Паточки. По крайней мере, именно такое впечатление у меня складывается при чтении документов того времени.
Мы знаем, что в какой-то момент этого месяца Паточка работал над текстом под названием «К делу The Plastic People of the Universe и DG 307» (K záležitostem Plastic People of the Universe a DG 307). Название становится понятнее, если знать обстоятельства. The Plastic People of the Universe и DG 307 были двумя известными подпольными рок-группами, тесно связанными друг с другом, поэтому их часто упоминали вместе. Участники этих рок-групп были арестованы в марте 1976 года. Вскоре после этого Вацлав Гавел и Иржи Немец начали публичную кампанию в их поддержку, поскольку были убеждены, что арест музыкантов создает прецедент для подавления интеллектуальной и художественной свободы.
Кульминацией кампании стало открытое письмо немецкому писателю Генриху Беллю, датированное 16 августа 1976 года.
Его подписали Ярослав Сейферт (известный своей поэзией о рабочих, впоследствии получивший Нобелевскую премию по литературе в 1984 году), литературовед Вацлав Черны, Ян Паточка, еще один философ — Карел Косик, Вацлав Гавел, а также писатели Иван Клима и Павел Когоут.
Письмо было опубликовано в газете Frankfurter Allgemeine Zeitung 28 августа 1976 года. Список подписавших представлял собой, по существу, настоящий справочник «Кто есть кто» среди чехословацких интеллектуалов того времени. Судя по всему, к тому моменту Паточка уже решил открыто обозначить свою позицию. Кампания оказалась по меньшей мере отчасти успешной: некоторых арестованных освободили, других приговорили к тюремному заключению на сроки от восьми до двадцати месяцев.
Однако дух, возникший благодаря этому протесту, и сохранявшаяся солидарность с заключенными стали решающими факторами в формировании Хартии. Именно в этой атмосфере Паточка в декабре 1976 года садится писать текст «К делу The Plastic People of the Universe и DG 307». По иронии судьбы, единственное прямое упоминание музыкантов содержится в заглавии. Но смысл совершенно ясен, а способ его выражения для Паточки удивительно образен — можно даже сказать, фантастичен, поскольку рассказанная им история почти напоминает сказку.
Он переворачивает сюжет небольшого рассказа Достоевского «Сон смешного человека», повествующего о грешнике, который попадает на планету, населенную совершенно невинными людьми, и умудряется нравственно развратить их всех. «Наши космонавты» — так Паточка называет молодых людей, арестованных чехословацкой полицией, — представляют собой полную противоположность. Представим себе, будто они могли бы отправиться на какую-нибудь испорченную планету (нетрудно узнать в ней планету Земля XX века) и благодаря своей доброй воле и душевной чистоте сумели бы изменить к лучшему жизнь всей этой планеты. Фантастическая история — Паточка прямо называет происходящее чудом, — но одновременно выражение отчаянной надежды и безоговорочной солидарности с молодыми людьми, которым должно быть позволено свободно выражать себя.
Кстати, музыка этих групп Паточке совершенно не нравилась. Для него вершиной музыкального искусства был Бетховен. Но, по-видимому, солидарность с угнетенными к тому времени нашла в нем такой глубокий отклик, что оказалась сильнее подобных различий. В конце своей статьи, написанной в знак солидарности с музыкантами, Паточка спрашивает: «Но что такое молодость, если не гость, приходящий из неведомого, — чтобы начать жизнь заново?.. Там, где начать заново означает прежде всего отвергать… бороться с попытками все упростить, против удобства, против усреднения, против нечестности перед собой и перед другими…»
Бороться против удобства и нечестности. Начать заново. Осмелиться начать заново. Думаю, мы можем увидеть, как здесь уже намечается путь к тому, что три месяца спустя он скажет о необходимости страдать ради того, ради чего страдать действительно стоит…
Четвертый ракурс: тремя годами раньше
Формула «солидарность потрясенных» стала своеобразным лозунгом, прочно связанным с именем Паточки. Вероятно, он никогда не предполагал, что она станет лозунгом. Но за последние тридцать лет она приобрела почти культовое значение. Она происходит из «Еретических эссе по философии истории» — безусловно, самой известной книги Паточки. Главный исторический пример, к которому обращается Паточка, говоря о «солидарности потрясенных», — это солдаты на фронтах Первой мировой войны. Речь идет о людях, для которых, казалось бы, бесконечные и бессмысленные сражения создали мир, лишенный всякого горизонта и всякой перспективы. В момент полного изнеможения, утверждает Паточка, они осознают, что люди по другую сторону окопов должны испытывать в точности то же самое. Их объединяет именно эта глубокая потрясенность, и из нее рождается непосредственное, в самой своей основе человечное чувство солидарности. Разумеется, этот исторический пример не единственный. Вся идея «солидарности потрясенных» в значительной степени сформировалась также под влиянием диссидентских кругов и диссидентского опыта собственной эпохи Паточки: подпольных семинаров, интеллектуалов, вынужденных работать ночными сторожами и переживать глубокую экзистенциальную неуверенность.
Об этой ставшей культовой формуле и ее исторических истоках можно было бы сказать еще очень многое.
В завершение я приведу наиболее известную формулировку «солидарности потрясенных», данную автором в «Еретических эссе»:
«Солидарность потрясенных способна сказать «нет» всем мобилизующим мерам…
Солидарность потрясенных выстраивается в условиях преследований и неуверенности: это ее линия фронта — тихая, не афишируемая, лишенная сенсационности…
Не боясь оказаться непопулярной, эта солидарность призывает безмолвно, не произнося ни слова".
И вновь можно было бы привести множество дополнительных примеров, показывающих последствия и историческое и философское значение этих строк.
Однако, следуя главному замыслу того, что я хотел сказать сегодня, я намерен специально обратить ваше внимание на последние четыре слова этой цитаты:
«Безмолвно, не произнося ни слова».
Именно так звучит призыв солидарности. Мне кажется чрезвычайно важным подчеркнуть, что это одна из основных характеристик солидарности. Она не столько представляет собой — или, во всяком случае, не должна представлять собой — ожидание или требование. Она даже не является философским описанием или готовым рецептом. Скорее, речь идет о внутренней работе и внутренней борьбе.
Не о том, чтобы требовать солидарности от других, а о том, чтобы бороться с самим собой ради способности проявлять солидарность и действовать солидарно.
Послесловие
Похороны Яна Паточки состоялись 16 марта 1977 года на кладбище Святой Маркеты в Бржевнове, шестом районе Праги. Государственные власти сделали все возможное, чтобы лишить церемонию достоинства. Они использовали вертолет и мотоциклы для мотокросса, чтобы создать адский шум, из-за которого присутствующие не могли разобрать ни слова. Людям либо препятствовали попасть на кладбище, либо арестовывали их. Полиция начала производить аресты еще в центре города, далеко от Бржевнова. Тем не менее многим удалось добраться до места. Кладбище было переполнено, и те, кто стал свидетелем происходившего, никогда этого не забыли. Сотрудники тайной полиции фотографировали всех присутствующих, прячась между надгробиями. Один молодой человек по имени Ондржей Немец — ему тогда было семнадцать лет, и он уже принадлежал к диссидентским кругам — тоже делал фотографии. Иногда на обоих наборах снимков — тех, что были сделаны тайной полицией, и тех, что сделал Ондржей Немец, — можно увидеть одних и тех же людей. Но поразительно, насколько по-разному они выглядят. Почему люди на фотографиях Немеца кажутся пришельцами с другой планеты или представителями какого-то более человечного мира?
Думаю, ответ очевиден.
Это объединяющая их солидарность — пусть даже солидарность потрясенных.
Это страсть или сострадание человека по другую сторону объектива и общее убеждение:
«Есть вещи, ради которых стоит страдать».
