Цифровой авторитаризм и бенефициары цензуры: как ограничения интернета угрожают самому режиму?

«Вполне вероятно, появятся и показательные уголовные дела за использование запрещенных онлайн-инструментов»

Цифровой контроль в России — вполне осознанная государственная стратегия. Об этом говорил Максим Орешкин, рассуждая о платформенной экономике как о нашем будущем. Также он заявлял, что стране необходимо включаться в цифровую гонку. Для России, несмотря на тяжелейшую экономическую ситуацию, цифровой сектор остается областью, где за счет относительно умеренных инвестиций можно удерживать позиции. Конечно, технологическая зависимость, особенно от поставок из Китая, сейчас стремительно растет. Но кадровый потенциал внутри страны все еще высок, IT долгие годы был флагманской отраслью, и накопленные компетенции государство пытается использовать в своих интересах.

Вместе с тем российская власть воспринимает информационную открытость как угрозу и ужесточает блокировки, причем пытается не просто точечно блокировать отдельные сайты, как это было в период с 2012 по 2018 год. Это принципиально иной подход: государство пытается управлять не отдельными источниками, а самой сетевой инфраструктурой. Начинается фильтрация и прямое управление трафиком, вместо привычных черных списков появляются белые списки.

Соответственно, это приводит к деградации цифровых сервисов. Страдает российский бизнес — мы наблюдали это во время сбоев в марте и апреле, породивших волну мемов о людях, пытающихся ориентироваться по бумажным картам или передавать сообщения голубиной почтой. Есть разные оценки потерь бизнеса, но следом неизбежно запускается следующий виток: пользователи и организации ищут способы обхода. Когда блокировались конкретные адреса по черным спискам, к ним быстро подобрали отмычки — научились использовать VPN, зеркала и другие инструменты. Теперь этого мало, и ответом становится переход на более сложные решения: помимо базовых VPN, применяются прокси, Delta Chat и другие каналы. Но в ответ на эти обходные пути государство вновь достает дубинку.

Так система заходит на очередной круг, усиливая контроль за каналами обхода. На каждом витке возникают побочные эффекты — неприятные экстерналии. Страдает базовая инфраструктура абсолютно неполитического бизнеса, рушится повседневный комфорт граждан, стопорится работа малых, средних и крупных компаний. Получается замкнутая ловушка: бесконечное закручивание гаек с постоянной и весьма высокой платой за каждый оборот.

На любое регулирование рождается адаптация, формирующая свои зоны привилегий. Те, кому положено по статусу, сохраняют возможность читать зарубежную прессу. Из расследований The Insider и профильных журналистов известно, что издания вроде «Медузы» и другие нежелательные ресурсы отслеживаются соответствующими службами едва ли не в автоматическом режиме. Им доступ необходим по долгу службы, пусть и для совершенно иных задач.

Даже на примере Китая, с которым сейчас модно сравнивать российский цифровой режим (хотя они устроены совершенно по-разному), видно: те, кому действительно нужно, находят способы обойти фильтры, прочитать нужную информацию и связаться с внешним миром. Там нет тотального и монолитного контроля; система гораздо более фрагментирована и неоднородна. В России мы также увидим старое доброе имущественное расслоение: те, у кого есть ресурсы, продолжат платить за качественный трафик и доступ, а у остальных возможности резко сузятся.

Построить глухой цифровой ГУЛАГ технически практически невозможно. Но оптимизировать фильтрацию популярных VPN и научить систему отсекать внешние подключения к российским ресурсам вполне реально. Уехавших отрезают от базовых сервисов, завязанных на внутреннюю инфраструктуру: от банковских карт, денежных переводов пожилым родственникам и документооборота. Значительная масса людей оказывается в подвешенном состоянии, и кому-то придется физически приезжать в Россию, несмотря на серьезные риски для личной безопасности при пересечении границы. Подобными мерами режим решает комплексную задачу: не только ограничивает внутреннюю аудиторию от нежелательного контента, но и углубляет сегрегацию.

Общество реагирует на падение качества связи так же остро, как на скачок инфляции или повышение налогов — когда проблемы напрямую вторгаются в повседневный быт. Более 70% респондентов крайне болезненно восприняли масштабные сбои связи весной. Кремль опасается открытого раздражения такого рода и пытается оперативно купировать риски. После весенних сбоев интернет стабилизировали, установив временное равновесие: тотальных веерных отключений сейчас нет, столичные регионы обеспечены связью, хотя на регионах эксперименты отражаются жестче. Исключения составляют лишь крупные статусные события вроде Петербургского международного экономического форума, где связь отключали целиком. Сейчас мы вышли на определенное плато, но дальнейшее закручивание гаек неизбежно выльется в прицельные удары по протоколам VPN, вполне вероятно, появятся и показательные уголовные дела за использование запрещенных онлайн-инструментов.

«Цифровой авторитаризм стремится перекрыть не столько сам доступ к информации, сколько потенциал низовой координации»

Зачем это делается? Базовый ответ кажется очевидным: не дать населению узнать альтернативную информацию. Однако исследования и повседневная реальность показывают, что у россиян доступ к фактам есть, вопрос лишь в желании искать эти источники и наличии базовой технической грамотности.

Истинная причина глубже: цифровой авторитаризм стремится перекрыть не столько сам доступ к информации, сколько потенциал низовой координации. Отключения сети бьют по ключевым каналам коммуникации — прежде всего по популярным мессенджерам. Именно они служат инструментом для самоорганизации: от политических митингов до гражданских инициатив, локальных сборов и солидарных действий. И речь идет не только об оппозиционных структурах вроде «Яблока», КПРФ или сторонников Алексея Навального. Гораздо большую тревогу для властей представляют сообщества людей, возвращающихся с фронта. Это организованные группы с боевым опытом, прошедшие через экстремальные условия, обладающие пониженным порогом чувствительности и собственными горизонтальными связями. У них формируется своя повестка, которую они способны отстаивать силой. Давление на Telegram и попытки изолировать мессенджеры обусловлены именно этим: любая неподконтрольная координация, которую невозможно отследить, воспринимается властью как критическая угроза. Насколько эта опасность реальна в каждый конкретный момент, режим сам не понимает, а потому действует на упреждение, пытаясь заблокировать вообще все.

У этой логики есть несколько практических драйверов. Первый — интересы прямых выгодополучателей. Любое крупное государственное решение порождает слой бенефициаров. В условиях военизированной экономики это подрядчики, компании с госконтрактами и профильные структуры, кровно заинтересованные в непрерывном освоении бюджетов. То же самое происходит и в цифровом контроле. Формируется огромный рынок: компании по отслеживанию VPN, разработчики фильтров, поставщики оборудования. Они профессионально обслуживают страхи государства, сознательно преувеличивают риски и предлагают все более дорогие решения. Это не конспирология, а банальная экономическая заинтересованность: целая отрасль зарабатывает на демонтаже свободного интернета.

Второй фактор — фундаментальная неопределенность в оценке угроз. Власти действуют в режиме гипертрофированной перестраховки. Это напоминает гипотетический сценарий с партией «Яблоко»: даже получи она условное большинство в парламенте, статус Госдумы по действующей Конституции настолько декоративен, что это вряд ли пошатнуло бы основы власти. Тем не менее система стремится превентивно уничтожить любой альтернативный субъект. Перестраховка запускает механизм перевыполнения плана на всех этажах управления.

Этот механизм хорошо изучен на примерах фальсификации выборов. Игровые модели показывают поведение людей в избирательных комиссиях, переписывающих протоколы и вбрасывающих бюллетени. Объемы фальсификаций определяются не строгим приказом сверху, а попыткой угадать ожидания диктатора. Исполнитель на месте пытается вычислить результат, который гарантирует ему безопасность и поощрение от начальства. Парадоксально, но максимальные приписки происходят тогда, когда уверенность в победе власти и без того абсолютна. Понимая, что начальство останется на местах, низовые исполнители стараются выслужиться и рисуют запредельные цифры вроде 90% и выше, просто чтобы защитить собственное положение. Если же есть общее ощущение того, что система хлипенькая, что что-то завтра может поменяться, исполнители перестают перевыполнять план. Судя по тому, что происходит в России, этого ощущения, видимо, нет.

«Принимать выверенные решения невозможно, когда подчиненные боятся докладывать правду»

С февраля 2022 года ключевым фактором пассивной лояльности населения было сохранение иллюзии нормальности: демонстрация того, что боевые действия не вторгаются в повседневный быт горожан, а привычные сервисы функционируют без сбоев. Этот негласный статус-кво удерживался вплоть до конца 2025—2026 годов. Однако удары беспилотников, масштабные цифровые шатдауны и события в Курской и Белгородской областях окончательно разрушили эту иллюзию: конфликт пришел непосредственно в дома граждан. Усиление цифрового давления все сильнее обнажает переход к военной экономике с централизованной военной цензурой, к чему не были готовы даже многие сторонники режима. Возникает глубокий разрыв между ожиданиями общества и реальностью, и системе придется с этим справляться.

Боится ли режим на самом деле? Проблема в том, что персоналистская автократия лишена адекватной обратной связи и сама не осознает реальных точек уязвимости. В книге Сергея Гуриева и Дэниела Трейсмана о современных автократиях («Диктаторы обмана. Новое лицо тирании в XXI веке») подробно описано, как власти, манипулируя информационными потоками, сами оказываются заложниками информационной асимметрии. Принимать выверенные решения невозможно, когда подчиненные боятся докладывать правду и приносят фальсифицированные победные отчеты.

Сегодня искажение картины мира не столь карикатурно, как в позднем СССР, но каждая новая попытка заблокировать информационное поле ухудшает качество государственного управления. Власти вынуждены выстраивать закрытые каналы доступа к реальной информации для узкого круга лиц. Администрация президента располагает закрытыми социологическими данными ФСО, но ключевой вопрос заключается в том, решится ли хоть один чиновник положить отчет с плохими новостями на стол первому лицу. Без мощной аппаратной защиты никто не станет рисковать карьерой ради объективности, поэтому система предпочитает замалчивать проблемы.

Качество решений неизбежно продолжит деградировать. Ошибки и системные сбои накапливаются подобно старой операционной системе, которая в определенный момент перестает загружаться под грузом внутренних конфликтов. Режим испытывает страх перед будущим, но из-за разрушенных каналов информации он фундаментально не способен трезво оценить ни характер реальных угроз, ни их истинный масштаб.