Эпоха войн, когда исход сражений определяли солдаты на передовой и тяжелая техника, стремительно уходит в прошлое. Пока оборонные ведомства сверхдержав продолжают тратить миллиарды на громоздкие истребители и танки, на полях сражений в Украине и на Ближнем Востоке прямо сейчас разворачивается крупнейшая технологическая революция в истории человечества. Как дешевые дроны за 500 долларов обнуляют доктрины НАТО, почему искусственный интеллект уже сегодня угрожает основам ядерного сдерживания и что ждет мир в эпоху автономных боевых систем — пересказываем, что об этом говорят военные аналитики.
Hans Richter, Dada Head, 1974
Новые технологии уже бесповоротно изменили облик современной войны, пишет главный редактор журнала Noema Натан Гардельс. Саму природу ведения войны изменил прежде всего конфликт в Украине, который стал «первым конфликтом, где используются высокоточные беспилотники с поддержкой ИИ». С их помощью украинские вооруженные силы «все чаще переносят войну вглубь российской территории», отмечает Гардельс: «Точно так же наибольший ущерб важнейшей инфраструктуре богатых нефтью и газом государств Персидского залива — союзников США — в самый разгар горячей войны с Ираном был нанесен недорогими роями беспилотников».
Гардельс поговорил с бывшим генеральным директором Google Эриком Шмидтом, который сейчас перешел в оборонную сферу (интервью опубликовано полностью в Noema). Шмидт называет внедрение ИИ и беспилотников в боевые действия «крупнейшей революцией в военном деле в истории». По его мнению, первое, что необходимо понять, — это то, что мы переходим от традиционной «войны платформ» к «войне систем». «Правильная единица анализа, — цитирует его Натан Гардельс, — это не беспилотник, не ракета и не пусковая установка. Это интегрированная архитектура, которая позволяет военным видеть, принимать решения, коммуницировать, наносить удары, выживать и обновляться быстрее, чем ваш противник. В будущем линия фронта превратится в аналог ничейной земли времен Первой мировой войны: из-за обилия датчиков и беспилотников любое движение будет означать немедленный удар».
Кроме того, отмечает Шмидт, «любое оружие будет поддерживаться искусственным интеллектом», а уже совсем скоро «люди будут вступать в бой последними, а не первыми». Какую же роль в этой архитектуре будет играть человек? Шмидт замечает, что в марте этого года 96% российских потерь произошли в результате ударов украинских беспилотников, а оператор беспилотника сейчас — «самая ценная цель на поле боя». По его мнению, в будущем человек, скорее всего, окажется «над контуром» распределенной системы, а не всегда «в контуре»; «он будет осуществлять надзор, аудит и вмешиваться, когда что-то идет не так, но не обязательно одобрять каждый отдельный выстрел».
Позволит ли высокоточное наведение с помощью ИИ уменьшить сопутствующий ущерб во время войны, или же просто повлечет за собой более широкие масштабы разрушений? Раньше, рассказывает Шмидт, можно было вести либо «массированный, но неточный артиллерийский огонь», либо «точно стрелять небольшим количеством дорогого высокоточного оружия», но теперь «дешевые беспилотники, дешевый GPS и дешевые датчики перевернули этот компромисс с ног на голову». «В Украине FPV-дроны в руках обученных операторов привели к минимальному сопутствующему ущербу в тех столкновениях, которые я видел. Бессмысленные массовые удары артиллерии, сравнивающие с землей целый городской квартал, гораздо хуже, чем беспилотник за 500 долларов, влетающий в одно-единственное окно. Это самый сильный аргумент в пользу эпохи высокоточной массы».
Рассылка Школы гражданского просвещения
Будет ли такая развивающаяся логика ведения войны применима и к ядерной стратегии, задается вопросом Натан Гардельс. В случае ядерного оружия цена ошибки может стать концом цивилизации, и «аргументы в пользу скорости, обеспечиваемой ИИ, наиболее слабы», полагает Эрик Шмидт. Единственное, что хуже человека, держащего палец на атомном спусковом крючке, — это ИИ, готовый мгновенно открыть огонь на основании ошибочных разведданных, резюмирует Гардельс.
Более того, Шмидт полагает, что «по мере развития ИИ и его интеграции в разведывательный процесс он может поставить под сомнение давние основы ядерного сдерживания»: «Ядерная стратегия всегда опиралась на допущение, что каждая сторона обладает потенциалом ответного удара. Однако по мере того, как ИИ все лучше находит скрытые подводные лодки или мобильные пусковые установки, эта предпосылка разрушается. Кроме того, центры обработки данных и компьютерные центры, которые обучают ИИ, могут сами по себе выглядеть как цели. Это именно тот разговор, который Соединенные Штаты, Китай и Россия должны вести сейчас, подобно тому, как ядерные державы во время холодной войны вели переговоры об ограничениях на испытания и на определенные средства доставки».
Меняется и арифметика ведения войны. Так, по словам Шмидта, «американская военная доктрина до сих пор выстроена вокруг сверхсложных, дорогих платформ, предназначенных для такого типа конфликта, который больше не ведется». Он подчеркивает, что методы ведения войны меняются так стремительно, что даже страны с огромными запасами оружия больше всего боятся одного: что их соперники окажутся гибче и быстрее приспособятся к новым технологиям, перехватив инициативу.
Те же тенденции фиксируют и другие военные аналитики, в частности, Дэвид Петреус, научный сотрудник Йельского университета, экс-директор ЦРУ, также прежде занимавший высшие военные должности в США, и Айзек Флэнаган, сооснователь Zero Line, некоммерческой организации, которая исследует критические потребности в оборонном секторе Украины. «Очень скоро автономные системы перестанут действовать поодиночке; со временем они сформируют подразделения размером со взвод или даже батальон, которые будут обмениваться информацией и координировать действия без вмешательства человека. И та сторона, которая будет ждать одобрения человека перед тем, как начать действовать, проиграет», — пишут они в статье для Foreign Affairs.
По их словам, этот переход «требует от вооруженных сил переосмысления не просто характера командования, но и самой фундаментальной природы войны». Так, например, уже сейчас украинские военные техники собирают миллионы дронов ежегодно (3,5 млн в прошлом году и потенциально 7 млн — в этом), в то время как в США производится только 300−400 тыс. Не менее важно «разработать новые концепции и доктрины, скорректировать организационные структуры и внедрить новые виды военного образования и подготовки, которых потребует автономная война», пишут авторы. «То, какие именно армии первыми изменят свой взгляд на командование и на то, как эволюционирует природа войны, определит, какие страны победят в войнах будущего», — подчеркивают они.
Еще до недавнего времени беспилотники зависели от человека у пульта управления, но «порог автономности уже перейден в Украине», пишут Петреус и Флэнаган: «Беспилотные системы, развернутые как Киевом, так и Москвой, все чаще по умолчанию переходят на бортовое программирование, когда глушение прерывает их каналы связи, и продолжают выполнение своих задач до тех пор, пока контроль человека не восстановится или миссия не будет завершена». Не за горами и более фундаментальный сдвиг: автономия с момента запуска, считают авторы: это означает, что системы будут координировать действия с другими элементами, реагировать на меняющиеся условия и выбирать среди разрешенных действий при отключении от человеческого контроля.
Но Петреус и Флэнаган предостерегают: те, кто сейчас бросится производить беспилотники, «рискуют упустить из виду более глубокую суть»: «Преимущество в грядущую эпоху <…> достанется той стороне, которая первой разработает оперативные концепции применения [беспилотников] — а затем перестроит под них системы командования и управления». При этом есть решения, которые «должны будут оставаться исключительно человеческими при любом типе конфликта»: люди должны решать, когда идти на эскалацию, как взаимодействовать с населением и служит ли удар политическим целям или подрывает их, полагают авторы.
