В-третьих, меняется ситуация в медиа. Телевизор стал массовым атрибутом каждого дома лишь во второй половине 60-х. Не так давно, в 1960 году, Джон Кеннеди первым использовал теледебаты для своей избирательной кампании, что перевернуло политику. Сегодня телевидение неумолимо уходит на второй план. На смену ему пришло нечто принципиально иное — социальные сети и YouTube. Мы смотрим новости в телефоне, и их производят не профессиональные студии, а алгоритмы и блогеры. Социальные сети — это новая реальность, которая окончательно демонтирует монополию телевидения.
В-четвертых, международная политика — здесь ситуация наиболее острая. В 2025 году мы отмечали пятидесятилетие Хельсинкских соглашений (Заключительный акт 1975 года). Это была попытка не допустить пересмотра статус-кво: в документе была четко прописана нерушимость границ всех европейских стран. Сейчас появляются ревизионистские силы не только в Москве, которые пытаются эти границы перекроить.
Но это еще не все. Хельсинкские соглашения 1975 года, как известно, включали в себя так называемую «третью корзину» — защиту прав человека. Хотя Всеобщая декларация прав человека была подписана еще в 1948 году, в центр мировой политической повестки эта тема попала лишь в конце шестидесятых. Во многом это было связано с отказом от сегрегации в США и переходом к формальному равенству. После Гражданского акта 1964 года и деятельности Мартина Лютера Кинга ситуация в корне изменилась. Если еще в 1963 году Хрущев на любые претензии мог ответить своим американским визави идеологическим штампом «А у вас негров линчуют», то после 1964-го этот аргумент перестал работать. Это был важнейший переход: права человека стали ключевым моральным преимуществом американской демократии. Запад начал транслировать: «Мы соблюдаем права человека, это наш приоритет, а что делает на эту тему советская власть?»
Главным нервом той эпохи было противостояние советского блока и капиталистического либерально-демократического мира. Примерно в середине этого 50-летнего цикла — между 1989 и 1991 годами — произошло крушение коммунизма. И здесь кроется важный момент: при всей негативной оценке советского строя, он играл одну «позитивную» роль — служил альтернативой. Само наличие этой альтернативы держало западные страны в тонусе.
«Ошибка Фукуямы заключалась в тезисе о победе идеи демократии. На самом деле победила идея рынка»
До 1991 года казалось незыблемым, что либеральная демократия и рыночная экономика — это сиамские близнецы, которые всегда идут рука об руку. Крупный капитал был заинтересован в поддержке либеральных институтов, в вовлечении масс в управление, в интеграции умеренных социалистов и профсоюзов. Это была стратегия, восходящая еще к «доктрине сдерживания» Джорджа Кеннана: интегрировать несогласных в свою систему, чтобы тем самым продемонстрировать превосходство. И это работало. В семидесятые и восьмидесятые годы Советский Союз проигрывал по всем пунктам: на Западе была демократия, свободный рынок и права человека, а в СССР — нет. В итоге советский режим был демонтирован как неконкурентоспособный и слишком дорогой.
В этот момент Фрэнсис Фукуяма пишет свой знаменитый «Конец истории». На мой взгляд, его фундаментальная ошибка заключалась в тезисе о победе идеи демократии. На самом деле победила идея рынка. Прогностический промах Фукуямы состоял в вере, что Китай, выбрав рыночный путь, неизбежно станет демократическим. Спустя три десятилетия мы видим: это не так. Оказалось, что рыночная экономика прекрасно чувствует себя там, где нет никакой либеральной демократии.
Более того, Россия и многие постсоветские страны быстро перешли к рынку, но не создали институтов сопротивления: ни сильных профсоюзов, ни независимого гражданского общества и парламентаризма. Крупные западные компании, приходившие в Россию в «нулевые» (автопром, строительство и т. п.), зачастую прекрасно сотрудничали с местными силовиками для подавления профсоюзного движения. Капитал использовал ресурс ФСБ для борьбы за свои интересы — то, что невозможно на их родине. Им выгодно выносить производство туда, где рабочая сила дешева именно из-за отсутствия либерально-демократической инфраструктуры.
Теперь мы наблюдаем парадокс. Дональд Трамп заявляет, что хочет вернуть промышленность в Америку. Но как это сделать, если в США сильные профсоюзы и высокие социальные издержки? Единственный путь для капитала вернуть производство и сохранить прибыль — это начать демонтаж самих демократических институтов внутри США. Впервые за 500 лет нормы, правила и политические практики стран периферии (авторитарные методы управления, подавление прав, отсутствие сдержек) становятся образцом для подражания в странах ядра. Такого не было никогда. Это крайне опасная тенденция: выяснилось, что капитализм совершенно не нуждается в демократии, особенно когда у него нет глобальной идеологической альтернативы.
«Левые и либералы сами подарили свою повестку правым, и теперь их главная задача — вернуть ее себе»
В этой ситуации главный вопрос: хватит ли сил у Европы и здоровых сил в США, чтобы остановить этот процесс? Мы видим зарождение «антифашистской экономики» в Европе и движение демократических социалистов в Штатах. Но ситуация с левым движением крайне непростая: последние 30 лет они были подавлены и дезориентированы. С одной стороны, старая левая идея, ассоциировавшаяся с Советским Союзом, полностью обанкротилась. С другой — те левые, что интегрировались в западные либеральные демократии, стали слишком коллаборироваться с крупным капиталом. Произошла подмена смыслов: вместо защиты прав трудящихся, борьбы с безработицей и за достойные зарплаты на первый план вышла так называемая woke-повестка. Безусловно, права различных групп важны, но они не относятся к базовым жизненным потребностям большинства.
В итоге мы видим фундаментальную проблему: исконная социальная база левых — рабочий класс — в Европе и США голосует за правых популистов: за Трампа или за «Альтернативу для Германии». Почему? Потому что Трамп обещал простые, понятные вещи: работу, зарплату и возвращение к уровню жизни, который был раньше. Здесь прослеживается четкая параллель с тем, как приходил к власти Владимир Путин. Его поддержали две полярные группы: бенефициары 90-х, то есть те, кто получил активы и собственность в ходе приватизации и хотел стабильности; и уязвленные массы — те, кто чувствовал себя проигравшим в новой реальности.
У Трампа та же история. С одной стороны — поддержка сверхкрупного капитала (Илон Маск, Джефф Безос и другие), с другой — обедневшие жители Среднего Запада, недовольные своим положением. А прослойка либеральной интеллигенции оказалась слишком узкой и, честно говоря, слишком высокомерной. Это высокомерие — как американских либералов, так и российских — отталкивает простого избирателя.
Зачем Трамп в свое время заговорил о Гренландии в Давосе? На мой взгляд, это было нужно, чтобы отвлечь внимание от реальных экономических проблем и инфляции в США. Это очень похоже на российскую тактику: когда стало ясно, что устойчивого экономического роста не будет, возник «Крымский консенсус». Логика проста: «Вместо масла мы дадим вам величие». Какое-то время это работает. Сейчас у европейских элит есть шанс: они могут объяснить своему рабочему классу, что правые популисты не дадут им реального улучшения жизни. Нужно возвращаться к классической повестке защиты прав трудящихся в рамках социалистических и социал-демократических партий.
Тот факт, что представителей АдГ стали пускать на серьезные площадки (вроде Мюнхенской конференции), говорит о том, что они уже стали частью политической системы. Это неизбежно. Но это и сигнал для старых элит: пора сбросить спесь и перестать заботиться только о посетителях хипстерских мест Берлина. Необходимо подумать о людях, которым нужно кормить семьи и решать жилищный вопрос.
«Универсализм никуда не делся, опыт последних 60 лет нужно не обесценивать, а адаптировать к новым реалиям»
Кризис — это всегда серьезно, но он дает возможность для роста. Если наш ответ на него — лечь на диван и помереть, то это не ответ. Любой вызов требует встречного действия. Мир остается глобальным. Сегодня молодые люди по всему миру смотрят одни и те же фильмы, слушают одну музыку и перемещаются по схожим траекториям. Корейские и российские музыкальные кумиры захватывают сердца молодых людей по всей планете, а в России девчонки угорают от музыкальной группы немецких феминных парней — они все плевать хотели на разделяющие мир «традиционные ценности», государственные границы и тем более пресловутый «железный занавес». В этом поколении универсальных ценностей гораздо больше, чем 60 лет назад. Они укоренены глубже: молодые люди лучше знают английский язык, мир для них доступнее, и они сами в него интегрированы. Да и разница в стандартах жизни, способах оплаты и формах общения сегодня между Нью-Йорком и любым другим мегаполисом в мире не так существенны, как в каком-нибудь 1975 году.
Даже в нынешней России, несмотря на санкции и визовые ограничения, те, кто хочет, продолжают ездить по миру. «Железного занавеса» в эпоху киберпространства не случилось и не может случиться. Попытки бороться старыми методами — глушить YouTube или запрещать соцсети — неэффективны. В СССР работали «глушилки» против «Голоса Америки», но люди все равно слушали его. Сейчас выключить условный Starlink или победить VPN невозможно. Это и проблема, и новая возможность.
Универсализм никуда не делся, опыт последних 60 лет нужно не обесценивать, а адаптировать к новым реалиям. Если выросло поколение людей, которые не могут купить квартиру ни в Москве, ни в Нью-Йорке, с ними нужно говорить на одном языке. Их проблемы одинаковы, а значит, у нас есть шанс найти универсальный ответ.
Некоторый сдержанный оптимизм внушают процессы в США. Например, Зохран Мамдани в Нью-Йорке не предлагает ничего радикально нового. Он просто вернулся к повестке, которую левые по глупости отдали популистам: я видел бесплатные автобусные маршруты на Манхэттене до его победы на выборах, и фиксированные цены на аренду жилья существуют десятилетиями, как и система продовольственных карточек (food stamps). Доступные детские сады, действительно, огромная проблема для Штатов, и здесь им мог бы быть полезен европейский опыт. Ничего принципиально нового за этим не стоит, Мамдани просто артикулировал это в своей повестке. Левые и либералы сами подарили эту повестку правым, и теперь их главная задача — вернуть ее себе, если они хотят сохранить влияние в новой эпохе.
«Мир сделок», скорее всего, будет крайне турбулентным. Сейчас мы видим три претендующих на власть центра: США, Китай и Россию. Но ни одна из этих сверхдержав не устойчива изнутри по-настоящему. С чего мы взяли, что мир должен быть поделен между ними тремя? США находятся в состоянии глубокого внутреннего раскола, который некоторые считают едва ли не преддверием очередной гражданской войны. Может ли такая страна единолично распоряжаться миром? Китай — закрытая система с огромными экономическими и демографическими проблемами. Через пару десятилетий это будет «страна стариков», рост которой остановится. Россия демонстрирует эффективность на порядок ниже, чем Российская империя или Советский Союз. Если Сталин в свое время шел на уступки, выводя советские войска из Северного Ирана, то нынешней власти приходится годами биться за границы Донецкой области.
За пределами этой тройки находятся Индия, Бразилия, Япония, европейские страны и много кто еще. В Давосе премьер-министр Канады Марк Карни сказал, что если средние страны не будут сидеть за столом переговоров, они окажутся в меню. Давайте вообще обратим внимание на ближайших соседей США. В Мексике недавно победила на выборах Клаудия Шейнбаум — женщина-президент, либералка, потомок литовских евреев. В соседней северной «цитадели демократии», ни женщина, ни еврей так ни разу и не встали во главе страны. Мексика по своему демографическому и экономическому весу вполне сопоставима с Россией. И пока в США происходят известные процессы, Мексика и Канада становятся все более привлекательными местами для переезда с дорогого и все менее безопасного Восточного побережья и не только.
Поучительна здесь и история Индонезии, которая обычно выпадает из нашего поля зрения, и история Восточного Тимора. Когда Португалия свернула там свое колониальное присутствие, Индонезия захватила эту половину острова. Тогда Запад поддержал диктатора Сухарто, потому что местные повстанцы были «красными» — логика Холодной войны была проста. Однако в 1990-е внешняя поддержка прекратилась, что подтолкнуло Индонезию к демократизации, и в итоге в 2002 году Восточный Тимор обрел независимость. На фоне отказа от имперских замашек Индонезия прошла путь глубокой внутренней трансформации. После десятилетий диктатуры и переходного режима в 2014 году на выборах победил человек не из старой элиты, а бывший мэр Джакарты от оппозиции. Это крайне показательный пример: в 2013 году Алексей Навальный тоже участвовал в выборах мэра Москвы, но Индонезия смогла пройти путь от оппозиционного мэра столицы до президента, а Россия — нет. Игнорировать такие страны больше нельзя. Индонезия сегодня — это огромная держава, по населению (около 280 млн человек) сопоставимая с бывшим СССР, а по территории — от Петербурга до Байкала, если мерить с запада на восток. Этот пример из другой части света показывает: мир изменился. Опыт демократизации и освобождения, накопленный за эти десятилетия, невозможно просто вычеркнуть.
«Прообраз будущего универсализма — гражданские общины»
Мы оказались в новом мире, где универсальные ценности будут искать себе новые формы выражения, отличные от тех, что были в XX веке. Нужно менять саму миссию государства, возвращаясь к тому, что Ханна Арендт называла основами европейской культуры — к полисному пониманию. Полис (в Греции) или Цивитас (в Риме) — это не «государство» в современном смысле, а гражданская община. Если основой жизни станет община, цель которой — общее благо (мир, достаток, защита слабых), то это принципиально иная история. Если же остатки этих общин будут окончательно уничтожены, и человек останется один на один с социальными сетями, корпорациями и монстром-Левиафаном, то мы получим новое рабство в империи. Симбиоз государства, способствующего росту капитала, и собственно капитала, поддерживающего это государство, оставляет человека бесправным.
Альтернатива может возникнуть повсеместно: в Китае, Европе или России. Даже в условиях жесткого давления люди сопротивляются, создавая горизонтальные связи. Соседские чаты, которые сейчас мигрируют из WhatsApp в Telegram, — это тоже форма сопротивления. Любая активность — зоозащита, сохранение архитектуры, литературные чтения в библиотеках — объединяет людей. Я не большой поклонник соцсетей самих по себе, но они могут стать инструментом для развития локальной общинной жизни. Они нужны наверное главным образом для того, чтобы люди договаривались в секретных чатах о встречах в офлайне, видели друг друга и вместе что-то создавали.
Мы видим и нечто принципиально новое — оппозиционные движения без лидера. Это было заметно на примере белорусских протестов 2020 года и позже: когда люди говорят «мы все лидеры». Это и есть прообраз будущего универсализма — гражданские общины, объединенные стремлением к миру, добрососедству и сохранению среды, в которой они живут. Конечно, у всего этого есть подводные камни: к сожалению, традиционная полисная жизнь предполагала подозрительное отношение к чужакам, или метекам, как в древней Греции называли иммигрантов. Однако образ жизни в современных глобальных городах и других центрах концентрации миллионов экспатов предполагает мультикультурность по умолчанию. Эти новые практики, возможно, позволят нам не просто вернуться к древним полисам из времен до нашей эры, а по крайней мере в отдельных наиболее развитых точках мира изобрести принципиально новые формы соседского общежития, открытые для всех независимо от цвета кожи и паспорта.
