Пока Россия усиливает свое присутствие в Африке и примеряет на себя роль защитника глобального Юга, внутри страны разворачивается внутренняя колонизация, а одним из главных инструментов управления становится точечное лишение гражданских и политических прав. Как российские власти создают теневых двойников для активных общественников? Для чего государство решило отказаться от монополии на насилие и в чем выгода отдавать его на аутсорс? Об этом рассказал основатель проекта «Арктида» Илья Шуманов на семинаре Школы гражданского просвещения.
Kurt Schwitters, Maraak
Недавно я вернулся из Сенегала, где выступал и общался с людьми о том, как Россия, используя антиколониальную повестку, и пытаясь надавить на болевые точки, связанные с французским и английским наследием, продвигает свои интересы в Сахеле, регионе на африканском континенте. Эта тема сильно волнует местные сообщества. Гуляя по Дакару, я насчитал не меньше десяти билбордов Russia Today — это говорит о том, что Россия все больше внимания уделяет Африке. И это дает плоды: за последние четыре года как минимум три страны в Сахеле развернули свой курс в пророссийскую сторону.
При этом внутри самой России колониализм никуда не делся. Просто он существует в форме, которую внешние наблюдатели меньше всего ожидают увидеть — в виде жесткой внутренней колонизации, которая идет рука об руку с конструированием системы правовых исключений.
В сегодняшней России создана масштабная номенклатура ярлыков, поражающих в правах как организации, так и обычных граждан. Существуют негласные категории — например «подозрительных людей», «неправильных граждан», которые не поддерживают Владимира Путина. У такого человека нет никакого официального статуса, но он уже воспринимается как потенциальная угроза — например, на границе, если пограничники видят его подписки на «неправильные» медиа. Это мгновенно выталкивает гражданина из правового поля и запускает маховик проверок. Если посмотреть на этот процесс как на лестницу репрессий, то ее первыми, самыми массовыми ступенями стали формальные статусы «иностранного агента» и «нежелательной организации», за которыми следует включение в списки «экстремистов и террористов». Высшая степень этой «неправильности» — то, что произошло с Александром Литвиненко: внесудебная казнь, которая происходит за границей в отношении так называемых предателей.
Цель всех этих статусов — не просто наказать, а создать систему исключений, когда человек, попадая на эту лесенку, постепенно начинает лишаться прав, и нахождение его в обществе просто перестает быть возможным. Макс Вебер писал о государстве как о структуре, обладающей монополией на легитимное насилие. В современной России власть пошла дальше: она конструирует монополию на исключение из жизни, оформленную через правовые механизмы. Репрессивная логика здесь держится на формуле политической сегрегации.
Рассылка Школы гражданского просвещения
Эта логика уже кажется повседневной нормой, но если в ней разбираться, то каждый представитель общества имеет своего теневого двойника. Этот двойник очень легко ложится в логику поиска врагов, эскалации, исключения и преследования. Активист коренного народа? Значит — «сепаратист», посягающий на суверенитет. Эколог? «Угроза экономическому развитию», мешающая работать предприятиям. Антивоенная, пацифистская позиция? «Дискредитация армии». У эмигранта тоже есть теневой двойник — это предатель; каждый, кто уехал за рубеж, для государства выступает «предателем». Я уже не говорю про ЛГБТК-сообщество: в этой логике все они — «разрушители традиционных ценностей» и участники «экстремистского движения».
Каждая ступенька на этой лестнице эскалации и исключения забирает конкретные права. Иностранному агенту запрещено преподавать, избираться, наблюдать за выборами, давать рекламу, писать книги, публиковать что-то в соцсетях без маркировки. И, конечно же, этот список ограничений не закрытый, он будет расти дальше. На каждый статус существуют протоколы, соответствующие реестры, правила по ведению этих реестров и правила по исключению из них. Все очень формально регламентировано, что создает видимость законности, хотя законности в действиях российских властей очень мало. Закон переворачивается от защиты прав человека в сторону выключателя человеческих или гражданских прав. По сути государство перестает признавать человека субъектом права. Из его положительного статуса активного гражданина, представителя коренного народа создают теневого двойника.
Я задался вопросом: а где уже была подобная система до России? Самой простой точкой поиска для меня оказалась нацистская Германия. Один мыслитель фашистского толка, Карл Шмитт, стоявший у истоков идеологии Третьего рейха, еще в 1936 году предлагал маркировать произведения или цитаты еврейских авторов. На тот момент он подвергся невероятной критике со стороны немецких государственных деятелей за оппортунизм. Но речь здесь о том, что попытка признания человека врагом начинается в первую очередь с языка. По теории Шмитта, суверен — это тот, кто принимает решение о «чрезвычайном положении», то есть обладает властью создавать исключения из правил. Эта же логика прослеживается и в российском контексте, когда государство создает этот набор исключений. И тот, у кого есть рычаг, приводящий в действие создание этих исключений, по сути, является государством.
В создании этих исключений есть и колониальная логика: в российской политической системе блок, связанный с коренными народами, имеет двойной статус. С одной стороны, государство поощряет их культурное многообразие, воспринимая их как некий этнографический субъект. Но как только речь заходит о реальных политических правах — праве на землю, на самоопределение, на экологическую защиту своих регионов — им жестко отказывают в субъектности. Культура допускается, а политическая субъектность — нет. Мало кто об этом вспоминает, но сейчас порядка 100 коренных инициатив в России признаны террористическими или экстремистскими. В этом смысле для государства нет разницы: из Ямало-Ненецкого округа, из Республики Саха, с Дальнего Востока, из Бурятии — неважно, какая инициатива. Если она независимая, если она хочет быть не только этнографической, но и политической и оппонировать российским властям, она тут же становится предметом преследования и исключения.
Параллельно в России развернулась тенденция с делегированием функций государственного насилия протогосударственным или негосударственным акторам. Россия тут не уникальна, но для меня это кажется очень интересным феноменом просто в силу того, что в России все прежде держалось на жесткой государственной власти. С появлением ЧВК «Вагнер», «Русской общины» и других ультраправых сил это изменилось. Почему это происходит? Прежде всего потому что сам факт насилия сейчас неприемлем для большинства в российском обществе и воспринимается как некое инородное явление. И когда государство говорит «это не мы, это какие-то представители общества начинают провоцировать или устраивать акты насилия в отношении несогласных или других групп», то тем самым оно отстраивается от этого. Спросить с государства в этом случае невозможно.
Все эти сообщества по факту выступают как прокладка российского государства, для того чтобы издержки от актов насилия на государство не распространялись и не подрывалось доверие к и без того подорванным институтам власти. Кроме того, появление таких прогосударственных активистов позволяет тестировать границы допустимого насилия. То есть некую уличную инициативу государство может легко признать радикальной и отозвать, в случае необходимости, не признавая ее как свою.
Не так давно я делал большой репортаж-расследование для BBC, связанный как раз с «Русской общиной» — ультранационалистическим движением в России, которое есть уже практически во всех регионах. Конечно же, оно координируется со стороны российских властей. Но до нашего исследования не было понятно, кто финансирует эти проекты. «Русская община» очень хотела выглядеть как низовая инициатива, которая собирает со всех по 50 рублей, и это дает ей возможность существовать. Но мы выяснили, что за этим стоит крупный российский предприниматель Игорь Худокормов — один из самых больших латифундистов и сельскохозяйственных предпринимателей, иногда его называют «сахарным королем» России. Он очень близок к семье Николая Патрушева, помощника президента, который возглавлял долгое время ФСБ и был секретарем Совета безопасности.
Когда мы видим, что десятки миллионов рублей из коммерческих институтов, связанных с силовиками, поступают в праворадикальные инициативы, мы понимаем, что это и есть форма государственной поддержки и развития ультраправых концепций и структур. Ультраправые — очень удобные союзники для российской власти, потому что они создают образ врага снизу. Очень удобно говорить: «Это не мы придумали, это народ просит. Народ просит наказать ЛГБТ-активистов, сорвать вечеринку; народ просит перестать издавать книжки иностранных агентов». То есть это формат создания суррогата гражданского общества в лице лояльных активистов и радикальных общественников.
Более того, я рискну предположить, что эти структуры развиваются и на будущее — под финал войны. Государству придется иметь дело с сотнями тысяч мужчин, возвращающимися с фронта. Это люди с тяжелым боевым опытом, умеющие и готовые убивать, и их необходимо как-то институционализировать, чтобы они оставались управляемыми. Ультраправые организации — готовые ячейки для утилизации и контроля этой агрессивной пассионарности. Возможно, перед нами прототип будущей большой ультраправой партии ветеранов.
Если резюмировать, концепт исключений как модель всегда связан с тем, кому государство делегирует право на насилие и активность. В этом смысле, пока независимые граждане лишаются субъектности и превращаются в глазах закона в «образы врагов», ультраправые организации выступают как прокси-структуры — или симулякры гражданского общества, — которые эти права и силу начинают набирать. Про этих теневых исполнителей мы редко говорим как о самостоятельном явлении. Но именно они в какой-то момент могут выйти из-под контроля и занять роль самой российской власти.
