Открытые границы и доверие между европейскими странами давно считаются чем-то естественным. Но эта реальность хрупка: в ее основе лежало послевоенное «никогда больше» — отказ от войн и приоритет прав человека. Сегодня этот глобальный идеал сталкивается с совершенно другой логикой — «никогда больше по отношению к нам». Можно ли примирить два разных типа «никогда больше»? Почему опыт Израиля, США и ряда других стран оказался фундаментально несовместим с европейской мечтой о вечном мире? Готова ли Европа пережить внутреннее перерождение, и не станет ли платой за выживание отказ от самой ее сути? Об этом — выступление историка Дианы Пинто на семинаре Школы гражданского просвещения.
Schwitters, Kurt, 1935
Сегодня поездка в Португалию, Польшу, Италию или Швецию воспринимается как нечто само собой разумеющееся — ведь вы просто перемещаетесь внутри единого европейского пространства. Но мы забываем, какой долгий путь пришлось ради этого пройти, насколько это хрупко, и какая опасность может этому угрожать.
Трудно вообразить, через какой долгий путь недоверия пришлось пройти европейским государствам. Как итальянка, живущая во Франции, я хорошо помню, сколько десятилетий потребовалось, чтобы французские правоохранительные органы начали доверять итальянским. В эпоху левого терроризма в Италии Париж рассуждал так: «Мы не выдадим этих людей. Там мафия, незрелая демократия, да и разве можно им верить?». Этот конфликт отравлял отношения двух стран на протяжении 1970-х, 1980-х и 1990-х годов. На фоне той эпохи сегодняшние споры — просто мелочи. Сейчас португальская, шведская и любая другая полиция в Европе работают как единое целое. Это колоссальное достижение, ведь полиция по своей природе — это мир Гоббса, а не Канта. Она держится на жестком контроле, а не на идеалистической вере в человека. И понимание этого — один из самых важных уроков истории, который нам нельзя забывать.
В современной картине мира Европа представала и предстает как некий прекрасный идеал, но уже лишенный былого могущества. Какова она на фоне возвышающейся России? Как ей противостоять амбициям Китая? И, что опаснее всего, она ощущает фатальное одиночество перед лицом изменившейся, «новой» Америки.
Именно в этой конфигурации Европа сталкивается с угрозами в непосредственной близости от своих границ, где конфликт России и Украины — лишь самый острый и судьбоносный момент. Но есть и другие угрозы. Например, до недавнего времени мы прямо говорили о «предателе в нашем кругу», подразумевая политику Венгрии, раскалывающую единство. Внутри самой европейской системы уже появились силы, посягающие на те самые фундаментальные ценности. Как как же нам теперь жить в мире, где, с одной стороны, декларируется великий и священный идеал «никогда больше» как общий цивилизационный императив, а с другой — цинично преследуются исключительно узконациональные интересы, которые можно назвать эгоистичным «никогда больше для нас»? Разве это то благородное наследие, которое мы хотели построить?
Рассылка Школы гражданского просвещения
«Никогда больше» родилось сразу после Второй мировой войны. Этот императив подразумевался сам собой, и это была попытка ужасающе разрушенного континента сказать «никогда больше» двум разным вещам: войне и геноциду после Холокоста.
Это «никогда больше» было настолько неявным, что его не нужно было особо формулировать, разве что в кулуарах власти и институциональном контексте, но не в общественном понимании. Но по-настоящему оно зажило собственной жизнью после падения Берлинской стены, когда Европа повернулась к Восточной Европе, а затем к бывшему Советскому Союзу.
Именно тогда обнаружилась глубокая несовместимость между наследием тоталитарного советского режима и европейскими ценностями, которые в этом новом контексте требовали кардинального переосмысления.
Первый и главный тезис — никогда больше война не должна служить политическим инструментом. Понимая это, легко осознать, почему Европа была столь глубоко потрясена полномасштабным вторжением России в Украину. Здесь можно возразить: «Позвольте, но почему это вызвало такой шок? Разве в начале девяностых не было кровопролитных войн на Балканах?». Дело в том, что тогда распад Югославии воспринимался иначе: Европа оказалась лицом к лицу с кризисом, но у нее еще не было ни единого концептуального видения, ни четкого понимания происходящего. Тот конфликт стал трагической ошибкой, однако в сознании европейцев он не отменял табу на войну — ведь Югославия взорвалась изнутри, и в этом не было прямой вины самой Европы.
Второй принцип концепции — никогда больше национальная принадлежность не должна определяться через этнические или религиозные критерии. Подобные идеи были и остаются под строжайшим табу. Именно поэтому многие внешние игроки смотрят на Европу как на некий конгломерат, слабый и неспособный жестко реагировать на такие вызовы, как исламский экстремизм или иные кризисы идентичности.
Третий пункт — никогда больше коллективные национальные права не могут превалировать над индивидуальными правами человека. Безусловно, я говорю о фундаментальных философских принципах, реализация которых на практике всегда влечет за собой сложнейшие последствия. Однако для Европейского союза — если понимать его суть и тот идеал, к которому он стремился, — эти принципы носят абсолютно обязательный характер.
Четвертый и пятый принципы — никогда больше не должно быть места религиозным или этническим чисткам, и никогда больше правовая система не должна основываться на этнических привилегиях или превосходстве одной группы над другой. Ни один закон, ни одна правовая система не могут определяться фактором этнической идентичности.
Шестой принцип провозглашает гражданина высшим актором в создании общества и субъектом права. В архитектуре гражданского общества нет актора важнее, чем отдельный гражданин, и для любого человека, постоянно проживающего на территории государства, должен существовать легитимный и открытый путь к получению гражданства.
Седьмой пункт — отказ от герметичных национальных границ и признание наднациональности как идеала.
И, наконец, восьмой принцип — историческое примирение. Главной эмблемой и триумфом такого послевоенного примирения, как известно, стал франко-германский союз. Да, разногласия и даже «разводы» здесь возможны, но этот союз подобен браку, который стороны изо всех сил стараются сохранить, даже если супруги не всегда ладят. В конечном счете, именно этот альянс послужил матрицей для всей европейской общности, суть которой — в примирении. Позже, с возвращением на геополитическую арену Польши, возник трехсторонний формат франко-германо-польского сближения. Затем последовали попытки польско-украинского примирения; скандинавские страны к тому моменту также урегулировали прошлые обиды между собой.
Однако теперь давайте обратимся к другой формуле: «никогда больше по отношению к нам».
На примере Израиля я хочу показать: в историческом контексте существовала и иная, по-своему легитимная трактовка этого принципа. Для еврейского народа, пережившего Холокост и стремившегося создать собственное государство, заповедь «никогда больше» носила фундаментальный характер: никогда больше мы не позволим кому-либо решать нашу коллективную судьбу.
Для отцов-основателей Израиля доказательства того, что спасения ждать не от кого, были рассеяны по всей Европе. Одни страны сотрудничали с нацистами, другие — безучастно взирали на гибель сограждан-евреев или позволяли депортировать их из других регионов. Если говорить еще конкретнее, достаточно вспомнить Эвианскую конференцию 1938 года, участники которой фактически просто молча согласились с тем, что Гитлер творил с немецкими евреями.
Следовательно, главный урок для еврейского народа звучал так: никогда больше не перекладывайте ответственность за свою судьбу на чужие плечи. И это убеждение — абсолютная противоположность европейским тезисам об «отказе от войны как политического инструмента» и о доверии к международным институтам. Я иллюстрирую это специфическое «никогда больше» на примере Израиля, но важно понимать, что сама тенденция выходит далеко за его пределы.
Сегодня этот лозунг — «никогда больше по отношению к нам» — звучит по всему миру. Его первый и главный постулат: недопустимо, чтобы кто-то чужой определял судьбу твоего народа. А второй — государство обязано защищать коллективные права своей нации. Именно так это формулировалось для Израиля в период его становления. Третий постулат: такое государство определяется через этническую идентичность. Четвертый — признание относительного, а не абсолютного равенства граждан. Те, кто принадлежит к государствообразующему этносу, в силу этого статуса наделены большими правами и ценностью, нежели те, кто к нему не принадлежит.
Здесь нет места наднациональным структурам в политической или судебной сферах. Иными словами, если европейский проект строился на принципах верховенства права, авторитета Международного суда по правам человека и наднациональности, то любой приверженец формулы «никогда больше по отношению к нам» скажет жесткое «нет» какому бы то ни было внешнему надзору.
В этой системе координат коллективные права превалируют над индивидуальными правами человека, а автоматического пути к гражданству для тех, кто не укоренен в данной стране, не существует. Наконец, само примирение больше не считается безусловной ценностью. Во внешнем мире есть «другие». С ними можно сосуществовать, взаимодействовать, торговать, но никто не собирается мириться с ними во имя неких абстрактных высших идеалов.
Вот эти две категории, два смысловых блока. Что все это значит для нас сегодня? Насколько хрупким оказалось европейское «никогда больше»? Насколько укрепились позиции «никогда больше по отношению к нам»? И возможно ли вообще их примирить?
Очевидно, что великая европейская мечта о вечном мире в идеальном союзе сегодня подверглась жесточайшим ударам — и в первую очередь из-за действий России. Но ее потрепали и другие страхи: последствия неконтролируемой иммиграции, угроза исламского фундаментализма, а теперь еще и осознание того, что две страны, формально не входившие в европейскую систему, но считавшиеся ее ближайшими ментальными родственниками, живут по совсем иным правилам.
Эти две страны — Израиль и Соединенные Штаты. Израиль долгое время воспринимался европейцами как близкий родственник, которому просто не повезло жить в опасном квартале в конце улицы. Для США тоже нет наднациональных авторитетов и нет внутренней потребности мириться с кем-либо во что бы то ни стало. Они не пережили весь ужас Второй мировой войны на своей земле, но были важнейшими участниками послевоенного устройства, и совместимость американских и европейских ценностей казалась чем-то само собой разумеющимся. Они обязаны были совпадать — в конце концов, те же США и Франция были родственными республиками еще со времен XVIII века.
К ним стоит добавить и новых игроков, которые никогда не были частью «Западного пакта», этого пространства вечного мира или классического «никогда больше». У них нет ни чувства вины за былые преступления Европы, ни интереса к чужому прошлому — за исключением их собственной истории и их собственного суверенного «никогда больше по отношению к нам». К этой категории, безусловно, относятся Китай, Индия и большая часть того, что прежде именовалось третьим миром, включая Бразилию. Они не связаны обязательствами европейского пакта. В этих странах может существовать демократия, но вся надстройка наднациональных институтов им чужда.
Если бы события развивались по оптимистическому сценарию, мы бы увидели, как Израиль сохраняет ментальную связь с Европой или даже интегрируется в нее. Однако последние годы наглядно продемонстрировали, насколько глубоко Европа и Израиль разошлись в понимании фундаментальных принципов и в оценке происходящего на Ближнем Востоке. Поэтому позитивный исход — возвращение концепции «никогда больше по отношению к нам» в русло общеевропейского «никогда больше» — на сегодняшний день маловероятен.
Пессимистический же сценарий заключается в том, что сама Европа отречется от своего глобального «никогда больше» и превратится в обособленного гиганта, ведомого логикой «никогда больше по отношению к нам». Означает ли это, что Европа, вынужденная постоянно думать о войне и скованная страхом перед иммиграцией и терроризмом, вновь замыкается в себе и поворачивается спиной к прежним идеалам, составлявшим ее суть? Именно за это и развернется главная борьба в ближайшем будущем.
Когда мы наблюдаем за подъемом крайне правых сил — будь то в Великобритании (которая уже сделала шаг в сторону, совершив Брекзит), во Франции или в лице «Альтернативы для Германии», — мы говорим о партиях, чья идеология в принципе несовместима с официальным европейским кодексом «никогда больше». Мотивы избирателей прагматичны. «Мы же видим, что нынешние политики ни с чем не справляются, — говорят они. — Кризисы множатся, экономика катится вниз, нас никто не слышит, цены на газ ужасающие, а богатые только богатеют».
Сегодня риски очень высоки, и они касаются каждого из нас — включая тех, кто предпочитает утешать себя мыслью: «Ну, я живу в Португалии, в Швеции или в Италии, меня это не затронет». Само существование нашей европейской общности сейчас находится под вопросом, как никогда прежде. И причина не только во внутренних неурядицах, но и в том, что постколониальный мир абсолютно нейтрален и равнодушен к этим сугубо европейским ценностям.
Впрочем, есть слабый луч света, который, однако, лишь подчеркивает всю сложность ситуации, — это Венгрия. Сейчас в стране наметился разворот: возникло стремление вернуться в лоно общеевропейских правил. Однако вернуться с авторитарного пути обратно к демократии невероятно трудно. Да и в Польше этот процесс еще далеко не завершен: восстановление гарантий верховенства права, независимости судов и государственных институтов, которые планомерно ликвидировались правыми силами на протяжении последних десяти лет, требует колоссальных усилий.
Именно поэтому так важно оставаться верными идеалам «никогда больше», понимать их глубокий смысл и буквально бороться за них. Разумеется, государства имеют полное право корректировать миграционное законодательство, бороться с нелегальными потоками, защищать свою идентичность и переосмыслять прошлое. Никто этого не оспаривает.
Но мы живем в слишком тесном, глубоко интегрированном и взаимосвязанном мире. И я надеюсь, что кантовское Sapere Aude окажется для нас чем-то большим, нежели красивой цитатой из прошлого. И что этого разума нам хватит, чтобы выстоять перед натиском все более угрожающего нам гоббсовского мира.
