«Это скорее беспроигрышная лотерея, чем игра с наперсточниками»

«Политическая конкуренция изначально не была для Путина смыслом выборов»

Отмена выборов — невозможный сценарий для Путина, потому что именно на них строится вся его легитимность. Я не очень люблю это слово, но в данном случае оно подходит: ничего другого там особо нет. Логика простая: «Меня избирают с такими-то результатами, „Единая Россия“ получает такие-то цифры — это фундаментальная история». А явка и прочее уже не имеют значения. Главное — показать высокий результат среди тех, кто пришел, а как он достигается — отдельный вопрос.

Выборы перестали быть механизмом политической конкуренции не в один миг. Все происходило постепенно. Даже выборы 2000 года уже не были вполне конкурентными: 52% голосов, полученные Путиным в первом туре, сильно отличались от динамики 1996 года, хотя интрига еще сохранялась. Выборы 2008 года, когда президентом избрали Медведева, судя по статистическому анализу, стали самыми сфальсифицированными вплоть до последнего времени. Но тогда на это почти не обращали внимания, казалось, что все нормально. Политическая конкуренция изначально не была для Путина смыслом выборов — они нужны, чтобы продемонстрировать право находиться в Кремле и управлять страной.

Когда мы говорим про общество, мы используем абстрактный конструкт, ведь оно состоит из самых разных групп, и воспринимают выборы они по-разному. Для одних это проявление лояльности и поддержки власти, для других — попытка выразить недовольство и хотя бы так повлиять на ситуацию. Как бы то ни было, выборы создают пространство для политической дискуссии, которой в обычное время нет — и не только из-за запретов, но и потому, что людям не до этого: нужно собирать детей в школу, лечиться, думать о работе.

У Пригова есть замечательное стихотворение: «Только вымоешь посуду, глядь, уж новая лежит. Ну какая тут свобода, тут до старости б дожить». Это точное описание отношения к политической категории свободы: сначала надо разобраться с бытом и «посудой». Но в период выборов появляется понятный и легальный повод говорить о политике. Недавно один социолог показывал мне график уровня поддержки военных действий в России. Там есть несколько глубоких падений. Одно связано с мобилизацией, а другое — с короткой кампанией Бориса Надеждина в 2024 году. Люди просто начали обсуждать происходящее.

То же самое происходило и с партией «Яблоко». Партии получили бесплатное эфирное время на ТВ, и люди стали задумываться: а что было бы, если бы их не сняли и этот разговор продолжался весь месяц? Наше общественное мнение очень динамично. Поэтому главная функция выборов — даже в демократиях — заключается не столько в дне голосования и смене людей в креслах, сколько в публичной дискуссии о том, все ли идет правильно. Даже сейчас, со всеми цензурными ограничениями, выборы эту функцию выполняют: дискуссия начинается, люди выходят за рамки кухонных разговоров в публичное пространство.

«Репрессиям подвергаются почти все политические силы»

Здесь стоит разделить электоральную историю и репрессивную. Они пересекаются, особенно ближе к выборам, но все-таки тут разная логика. История со Шлосбергом началась раньше и развивалась независимо от избирательной кампании «Яблока».

Что касается электоральной составляющей: администраторы выборов предварительно тестируют федеральные сценарии на региональных кампаниях. С 2022 по 2025 год они провели четыре таких избирательных цикла и убедились: если допустить все партии-льготники (тех, кому не нужно собирать подписи), то в условиях отсутствия денег и возможности вести агитацию, а также при точечном давлении и запугивании, все проходит тихо. Рейтинги «Единой России» даже выросли по сравнению с предыдущим пятилетним циклом. Поэтому базовый сценарий был прост: допускаем 11 партий-льготников, включая «Яблоко», и больше никого.

Еще в конце прошлого года из списка стали выбивать наиболее ярких спикеров — Рыбакова, Слабунову и других. Кого-то объявили иноагентами, кого-то оштрафовали, лишив пассивного избирательного права на период кампании. По расчетам Кремля, у партии не оставалось ни ярких лидеров, ни денег, ни медиаресурсов, а рейтинг должен был составить около 1,5%.

Однако после регистрации началась взрывная самомобилизация граждан. Безусловно, это было связано именно с антивоенным высказыванием — на легальном поле больше не было никого, кто аккумулировал бы эту позицию. По данным аналитиков, число поисковых запросов «Яблоко выборы» в Яндексе за месяц выросло в четыре раза, а количество реакций под постами — в десятки раз. Социологи подтвердили этот рост, за которым не успевали даже лидеры общественного мнения. Увидев этот процесс, Кремль просто ввел в действие «план Б».

История со Шлосбергом — отдельная. К сожалению, подобные фигуры у нас «на особом счету». Но репрессиям подвергаются не только представители «Яблока» — с этим сталкиваются почти все политические силы. Посмотрите на КПРФ, где регулярно возбуждают уголовные дела в регионах; в 2021 году произошла громкая история с Рашкиным и лосем — видимо, и правда, по браконьерству, с другой стороны, он и до этого 20 лет браконьерствовал, и ничего не происходило. У спонсоров «Справедливой России» изъяли активы компании «Макфа» на миллиарды рублей. А у «Единой России» дела против региональных депутатов идут постоянно — где-то из-за реальной коррупции, а где-то из-за междоусобной борьбы. На праймериз единороссы жалуются друг на друга ровно в тех же выражениях, что и оппозиция: на фальсификации, админресурс и давление.

Арест и заключение политиков у ядра их сторонников вызывает злость и эмоционально мотивирует их. Главная проблема заключается в другом — становится крайне трудно строить коалиции. Потенциальные партнеры начинают бояться. Одно дело — вести наблюдение под прессингом, но в легальном поле, и совсем другое — когда организация разгромлена, а лидеры сидят в тюрьме. Риски становятся слишком высокими. Репрессии направлены не на демотивацию активистов, а на разрушение пространства коммуникации и координации.

Как (и зачем) участвовать в выборах в 2026 году?

Часто говорят: «Я с шулерами не играю» — и это верный принцип, когда есть риск проиграть последние штаны. Но на выборах такого риска нет: вы ничего не теряете, хуже не будет. Если вы не придете, результат для вас будет точно таким же, как если ваш голос украдут. Вы рискуете только 15 минутами на прогулку до участка. Зато если голос честно посчитают — а такая возможность есть, — вы выиграете. Поэтому это скорее беспроигрышная лотерея, чем игра с наперсточниками.

Главная ставка администрации президента — «засушить» явку. Реальная явка на выборах часто не превышает 30%, приходят в основном мобилизованные бюджетники. Когда приходит независимый избиратель, фальсифицировать становится гораздо сложнее и опаснее. К тому же в реальности индивидуальный бойкот неразличим на фоне массы людей, не пришедших на участки по бытовым причинам. Если это персональный выбор человека — это абсолютно нормально. Но как политическая стратегия бойкот в нынешних условиях не работает.

Что делать, если нет подходящего кандидата? Ответ на этот вопрос заключается в том, что интересы человека многогранны. Если из бюллетеня выпал ваш главный приоритет (например, антивоенная позиция), остаются другие темы: финансирование здравоохранения, защита от блокировок интернета, вопросы образования или миграции. Из оставшегося набора всегда можно выбрать того, кто ближе по иерархии других ваших интересов.

Как защитить свой голос? Лучше всего прийти на участок в воскресенье ближе к вечеру и выбрать бумажный бюллетень. Это понятная и давно обсужденная стратегия. Однако если прийти именно в это время не получается, лучше поучаствовать хоть как-то, чем не голосовать вовсе.

Большинство моделей КОИБов исторически считали голоса лучше и честнее людей. Туда, конечно, тоже можно запихать бумажки, но стопку уже не положишь.

С дистанционным электронным голосованием (ДЭГ) сложнее. Во-первых, оно будет в тридцати трех регионах из всей страны. Во-вторых, когда мы говорим про ДЭГ, то обычно представляем себе московские масштабы, потому что скандалы были в основном с ними. В других регионах такого масштаба и не было. Иногда он был довольно большой — до трети поданных голосов было в онлайн-голосовании, — но во многом из-за очень низкой явки (реально 10−15% от числа избирателей). Понятно, что это в основном зависимый электорат, который и так бы туда загнали. Просто теперь у него нет шанса показать фигу в кармане — приходится голосовать.

Гораздо больший эффект до сих пор оказывают прямые фальсификации, потому что у нас огромное количество регионов, где явка просто нарисована: показывают 90%, а она 30%. Но все-таки где-то этого нет, где-то все более-менее нормально, а где-то существует такая серая зона, где надо бороться за голоса.