«Есть альтернативы — гарантий их реализации нет, но это не значит, что все предопределено»

«Мир, основанный на правилах, все-таки существовал по крайней мере до 2022 года»

Можно подумать, что мир окончательно вернулся к логике силового передела и примитивным правилам, но я бы отметил, что происходит откат — это не значит, что все предопределено. Есть альтернативы — гарантий их реализации нет, но я бы не утверждал однозначно, что мы уже скатились в XIX или, скажем, XIII век.

Важно понимать, что мир, основанный на правилах, все-таки существовал по крайней мере до 2022 года. В своей последней версии он функционировал с 1991 года, после распада Советского Союза, когда западная система правил, сложившаяся после 1945 года, стала всеобщей. В ней лидирующую роль играли США, но она не могла бы существовать без согласия остальных участников — в первую очередь развитых стран Западной Европы. Это было не навязывание, а модель, выгодная всем ее участникам.

В противостоянии с Советским Союзом Запад выиграл в значительной степени потому, что у Советского блока взаимоотношения с союзниками строились на принуждении. Под это подводились идеологические основания и разного рода помощь: СССР вкладывал действительно много денег не только в Восточную Европу, но и в Африку, и в Латинскую Америку. Но это происходило не на базе взаимности и обоюдных интересов, а по принципу предоставления ресурсов в обмен на лояльность и подчинение. Даже гонка вооружений оказалась непосильной для Советского Союза именно в силу общей неэффективности его системы по сравнению с западной.

После 1991 года в западную модель успешно интегрировались и Китай, и Россия. При всех тяжелых проблемах 1990-х годов это была интеграция в глобальный мир, действующий по правилам, а те выигрыши, которые Россия стала получать в 2000-е годы, были ровно выигрышами от игры по этим правилам.

«Аргумент Норта сводится к тому, что государство на самых ранних стадиях возникало именно как ответ на насилие»

С точки зрения всемирной истории ситуация, сложившаяся после 1945 и 1991 годов, была скорее исключением. Здесь я хочу сделать отсылку к работам Нобелевского лауреата Дугласа Норта. Он получил Нобелевскую премию еще в начале 1990-х за работы по институциональной экономике, а затем, уже будучи совсем пожилым человеком, в 2009 году вместе с соавторами Джоном Уоллисом и Барри Вайнгастом опубликовал книгу «Насилие и социальные порядки». Позже, в 2013 году, вышла еще одна книга в русле этой концепции, где рассматривались кейсы современных развивающихся стран.

Эта теоретическая рамка кажется мне важной, потому что там сделан прямой акцент на роли насилия в социально-экономическом развитии. Для историков и политологов фактор насилия очевиден, но для экономистов в рамках мейнстрима насилие традиционно выносилось за рамки анализа. Считалось, что это вопрос судов, полиции и государства, а экономика — про другое.

Норт и его соавторы показали, что принципиально это не так. Начиная с древнейших времен у любого активного индивида был выбор: заниматься производительным трудом — сеять, собирать урожай, ловить рыбу, охотиться — или взять дубину, огреть соседа по голове и за счет его имущества кормить свою семью. Такой выбор был всегда. Аргумент Норта сводится к тому, что государство на самых ранних стадиях возникало именно как ответ на это насилие, как механизм его ограничения. В первой книге авторы ссылались на раскопки захоронений в Центральной Америке до и после возникновения крупных империй — ацтеков, майя. Оказалось, что в захоронениях до империй было гораздо больше скелетов со сломанными конечностями и проломленными черепами, а после возникновения империй их стало существенно меньше.

Но важно понимать: возникновение государства не было тождественно тезису Макса Вебера о монополии на насилие. Аргументы Норта сводились к тому, что монополии не было, а существовали влиятельные элитные группы, у которых одновременно был силовой, экономический и политический потенциал. И у этих групп был выбор: воевать друг с другом за ресурсы либо договориться о ненападении. Если они договаривались, у неэлитных игроков появлялась возможность заниматься производительным трудом. Если вы живете в условиях, когда завтра придут бандиты и все отнимут, у вас нет стимулов производить больше, чем нужно потреблять сегодня. Когда бандиты договариваются не нападать друг на друга и не грабить вас, у вас появляется возможность производить больше, инвестировать и думать о будущем.

Но для элитных групп такой договор рационален только тогда, когда они получают за ненападение компенсации, сопоставимые с доходами от военных действий за вычетом издержек. Отсюда у Норта возникает концепция порядка ограниченного доступа. Чтобы эти компенсации были возможны, нужны ограничения в доступе к экономической и политической активности. Они создают ренты, за счет которых удерживаются элитные коалиции, обеспечивающие периоды стабильности и развития. Позже источники ренты исчерпывались, приходили завоеватели или возникали внутренние конфликты, что приводило к череде войн и очень ограниченному экономическому развитию, потому что большинству акторов в условиях нестабильности не имело смысла во что-либо инвестировать.

«Обеспечить социально-экономическое развитие страны при своих ресурсах этот режим оказался не в состоянии»

Проблема России заключалась в том, что в 1990-е годы после СССР мы скатились в децентрализованную коррупцию, что стало одним из факторов кризиса 1998 года. Тем не менее, после дефолта и девальвации рубля возникли предпосылки для экономического роста — еще до взлета цен на нефть в 2002—2003 годах. Сочетание внутренних факторов и притока нефтедолларов заново запустило рост и укрепило государство. У высшей элиты во главе с Путиным был выбор: пойти по пути китайцев, начать ограничивать самих себя и жить по правилам или решить, что слова Запада о правилах — это демагогия. Они выбрали второе, посчитав, что на Западе точно так же все воруют, и захотели войти в глобальный элитный клуб, ничего не меняя внутри себя.

Когда их туда не приняли, Путин обиделся. С западной стороны ожидали реальных реформ. В начале 2000-х в экономике они действительно были, но с 2003—2004 годов в политике начался полноценный откат. Сначала построили регионы, изменив модель федерализма так, чтобы обязательства муниципалитетов и губернаторов всегда превышали их доходы, заставляя их ходить с протянутой рукой в центр. Затем после дела ЮКОСа построили олигархов, а после Беслана отменили губернаторские выборы.

После Мюнхенской речи 2007 года и войны в Грузии Кремль все еще рассчитывал на интеграцию через статус энергетической супердержавы. Даже при Медведеве делалась ставка на интеграцию. Но критическим стал 2011 год — и не столько из-за протестов в России, сколько из-за Арабской весны и судьбы Мубарака и Каддафи. У Путина и элиты возник персональный страх, что продолжение интеграции в глобальную систему закончится для них так же. Началось строительство осажденной крепости. Через социологов в погонах Кремль уловил запрос населения на уважение, но вместо уважения к правам граждан продал им идею безопасности и гордости за то, что «нас снова боятся».

Обеспечить социально-экономическое развитие страны при своих ресурсах этот режим оказался не в состоянии. Понимая это в начале 2010-х, они сделали ставку на провоцирование хаоса.

«Война в Украине начиналась для решения внутриполитических задач»

Запад до последнего не верил в возможность войны в 2022 году, потому что десятилетиями строил безопасность через экономическую интеграцию, полагая, что никто не будет рубить сук, на котором сидит. Но Запад не учел, что логика Кремля изменилась: он думал уже не о доходах страны или элиты, а о собственном выживании после рефлексии над судьбой Каддафи. Война в Украине начиналась для решения внутриполитических задач. В 2012 году рейтинги Путина колебались на уровне 60% — для такого режима это опасная зона. Крым в 2014 году дал патриотический допинг на 5 лет. Последним светлым пятном стал Чемпионат мира 2018 года, после которого сразу провели пенсионную реформу.

Войну в 2022 году начинали с расчетом на сценарий 2014 года: 2−3 недели, да, будут санкции, но будет и взлет патриотизма, и поддержание рейтинга власти. Но Кремль ввязался в большую войну, на которую не рассчитывал.

При этом в условиях острого кризиса большинство развивающихся стран отказались брать на себя издержки и присоединяться к санкциям. Возникла ситуация «комнаты с двумя дверями»: одну дверь на Запад замкнули и обнесли колючей проволокой, а вторая дверь на Восток осталась настежь открытой. Развивающиеся страны действовали из своих рациональных интересов. Это и стало фактором слома глобального миропорядка, за счет которого раньше росли все.

«Европе необходимо понимание, что с Россией — с ее 140-миллионным населением и ядерным оружием — придется сосуществовать»

В качестве альтернативы хаосу я люблю вспоминать опыт Европы после 1945 года. Франция и Германия воевали столетиями и прошли через две страшные мировые войны. Тем не менее уже в 1951 году Франция, Германия, Италия и страны Бенилюкса создали Европейское объединение угля и стали, из которого вырос Евросоюз. Это был уникальный исторический эксперимент по добровольному объединению вокруг правил. Идея совместного контроля над промышленным Руром была простой: долгосрочно договариваться выгоднее, чем воевать.

С экономической точки зрения ни одной стране не выгоден выход из ЕС, что наглядно доказал негативный опыт Великобритании после Брекзита. Сейчас, сталкиваясь с некооперативным поведением США, давлением Китая и военной угрозой России, европейские страны понимают: по одиночке они не выдержат конкуренции и не обеспечат свою безопасность. Даже ультраправые политики вроде Джорджи Мелони в Италии, придя к власти, вынуждены вести себя вменяемо и поддерживать общеевропейскую линию. Внешнее давление становится фактором консолидации и перестройки Евросоюза.

Но Евросоюзу важно выстроить правильную долгосрочную стратегию в отношении России. Сейчас среди европейских чиновников популярна концепция чистого сдерживания. Однако исторический опыт показывает, что одного сдерживания недостаточно. В годы холодной войны оно не предотвратило ни Берлинский, ни Карибский кризис. Лишь с середины 1960-х годов между Западом и СССР установился двойной подход: сдерживание плюс диалог и сотрудничество (строительство АвтоВАЗа с помощью FIAT, закупка иностранных технологий для КАМАЗа). «Восточная политика» Вилли Брандта, газовые контракты и Хельсинкские соглашения с их «третьей корзиной» по правам человека в итоге привели к постепенной эрозии советского режима изнутри.

Европе необходимо понимание, что с Россией — с ее 140-миллионным населением и ядерным оружием — придется сосуществовать. Пока готовности мыслить такой длинной перспективой у европейских лидеров я не вижу, но надеюсь, что без катастроф уровня Карибского кризиса они к этому придут.