Безрассудная самоуверенность зла и хрупкая конгениальность добра

Каким образом остановить смертельно раскачиваемые качели с восьми миллиардным населением и ядерным оружием на планете Земля?

Ведь, казалось бы, две с половиной тысячи лет назад, между VIII и II веками до н. э., то есть в эпоху осевого времени (Achsenzeit), когда начиналась общая история человечества, сработал феномен конгениальности. А именно в разных местах планеты произошло нечто конгениальное по своему осевому, главному результату. Конгениальное значит сходное по духу, образу мыслей. Это было время глубокой рефлексии, осмысления и выбора пути, когда на смену мифологическому мировоззрению пришло философское и религиозное мировоззрение. И во всех направлениях совершался переход к универсальности.

Однако сегодня в эпоху глобального кризиса, обращая внимание на нечто схожее с такими историческими вехами «осевого времени» как Возрождение, Реформация и Просвещение, мы видим явную угрозу конгениальности.

В результате чего и почему это произошло?

Один из ответов на эти вопросы дала в пятидесятые годы XX века Ханна Арендт в статье «Карл Ясперс: гражданин мира?» (Ханна Арендт. Люди в тёмные времена. Пер. с англ. и нем. — М.: Московская школа политических исследований, 2002. — С. 97).

«Своим существованием человечество обязано не мечтам гуманистов и не рассуждениям философов и даже (по крайней мере, не в первую очередь) политическим событиям, но почти исключительно — техническому развитию Западного мира».

О том, что это действительно так, можно убедиться, посмотрев в «Википедии» статью «Хронология фундаментальных открытий и изобретений человечества». При всех неизбежных неточностях она поражает резко увеличившимся после XVII века числом научных открытий и технологических изобретений, характеризующих эпоху Нового времени. За три века более чем в десять раз. Начало этой эпохи историки связывают обычно с открытием испанцами Нового Света, Реформацией и «славной» Английской революцией. Другой важный фактор — формирование научной картины мира на основе гелиоцентрической системы Коперника, законов механики Галилея и класической механики Ньютона. Именно тогда появляется европоцентристский мир. А в Новейшее время (1789−1945) начинается экспансия европейской цивилизации с её интенсивным развитием техники и технологий в другие регионы мира.

Об этом времени несомненных успехов и последовавших за этим трагедий Первой и Второй мировых войн сегодня можно с уверенностью сказать, что европейцев, готовых овладевать знаниями достижений науки и техники, было тогда намного больше, чем думающих и уже понимающих, что «история достигла точки, — говоря словами писателя-фантаста Айзека Азимова, — когда человечеству больше не разрешается враждовать».

Но вернемся к «хронологии». В самом начале XX века на Земле было чуть больше полутора миллиардов человек, а по состоянию на 3 января 2021 года уже около 7,836 миллиарда. И за это же время было совершенно около 300 изобретений (в XVII веке около 30). То есть фактически, суммируя изобретателей и остальных людей, миллионная доля процента от общего количества всех живущих на планете. И эта миллионная доля обеспечила не только соответствующие рабочие места, но и высокие темпы развития промышленного производства, огромный рост городского населения, и все это, конечно, в целом не могло не оказать влияния на биосферу и климат.

Таким образом, «объединив мир, — еще одна цитата из статьи Х. Арендт, — техника может с той же легкостью его разрушить, а средства глобальной коммуникации не случайно развивались при этом параллельно со средствами по потенциалу разрушения». (с. 98)

Так что же способно и готово противостоять этому разрушению? Коммуникация? — позволяющая нам координировать совместную деятельность. Ведь все названные технические и научные достижения и открытия — плоды человеческого ума. Можно ли вообще в таком случае понять: почему современное человечество оказалось заложником российской военной авантюры и американской бизнес-затеи?

Можно, если не забывать, что наряду с научными открытиями и техническими достижениями существуют философские изобретения, помогающие переключать общественное внимание с достижений техники на достижения ума.

Я имею в виду при этом фразу Декарта «Cogito ergo sum».

Помню, она застряла у меня в голове, когда я учился в университете и долго недоумевал, почему Декарт стал сомневаться во всем, то есть совершил известную процедуру радикального сомнения. А потом понял, чтобы доказать, что Он, и есть тот, кто мыслит о сомнении. Поверив таким образом в когнитивную функцию речи, решил я, поскольку мышление связано с речью.

Или можно сказать иначе, как говорят филологи: оформление мысли происходит на основе языковых единиц и категорий. В этом можно убедиться, посмотрев в Словаре латинско-русского языка значения слова cogito. Что я в какой-то момент и сделал, увидев там 7 примеров употребления слова cogito и 22 примера — слова ratio, взятых не только из текстов древнеримских авторов (Юлия Цезаря, Цицерона, Вергилия, Горация, Сенеки и др.), но и авторов, включая ученых, писавших свои сочинения на латыни позднее (Спиноза, Ньютон, Ломоносов).

И приведу еще одно латинское выражение «Vivere est cogitare» (Жить значит мыслить. — Цицерон. Тускуланские беседы).

И то же самое происходило с древнегреческим языком и соответствующими словами в русском языке. Поэтому говорить, что Россия не европейская страна — смешно, мы думаем и мыслим по-европейски. И пишем не иероглифами.

Так как же это сохранилось (я имею в виду антично-христианское наследие, относящееся к эпохе Achsenzeit) и как оно передается, то есть продолжает жить?

Разумеется, благодаря в том числе и двум названным философским словам: когито, которое является отправной точкой для доказательства существования разума. Это и стало основой западного рационализма.

Сошлюсь в этой связи на нашу с Мерабом Мамардашвили беседу об «идее преемственности и философской традиции», которая состоялась по моей просьбе прокомментировать характеристику Джорджем Оруэллом своего героя в романе «1984». (См.: Историко-философский ежегодник. 1989. — М., 1989, сс. 263−269)

Цитирую Оруэлла: «Он [герой] был одиноким духом, вещающим правду, которой никогда никто не услышит. Но пока он говорит её, преемственность каким-то неизвестным образом сохраняется. Духовное наследие человечества передается дальше не потому, что вас кто-то услышал, а потому что вы сами сохранили рассудок».

Спустя более 30 лет содержание этой беседы можно свести к следующим тезисам:

• «Философские изобретения» имеют в западной культуре столь же важную, если не большую сегодня роль, чем научно-технические открытия и изобретения. Наша беседа была не диалогом или интервью, а, скорее, мастер-классом о понимании отношения к прошлому и будущему. Или, другими словами, о понимании настоящего как динамической вечности. Так как речь шла не о сознании о чем-то, каком-то опыте, а о том, что можно назвать, по словам Мераба, опытом самого сознания в состоянии «я есть — я мыслю». То есть помыслить, что я могу это помыслить.
• «Не потому, что вас кто-то услышал» и «не потому, что вы услышали кого-то другого до вас», — это и есть свидетельство преемственности, подтверждающее, что вы сохранили рассудок, который позволяет эмпирически далекому стать близким, а близкое связать с будущим. Здесь и возникает эта связка: мы живы в том акте, который выполняем сейчас, если держим живыми, а не умершими в тексте своих предшественников. Если жив Декарт или Кант (фамилия Пруст при этом не упоминалась), если мысленно, говорил во время беседы Мераб, я держу Декарта или Канта живыми, то жив и я. И наоборот, если жив я, если я могу помыслить нечто декартовско-кантовское как возможность моего собственного мышления, а не учености, то живы и они. И это есть бесконечная длительность сознательной жизни. Её бессмертие. Бессмертие личности в мысли. А элементами такого предпосылочного отношения и связности являются любовь и память — не в качестве метафоры, а живой, очевидной реальности.
• Выполнение логической операции еще не означает выполнения акта мысли. Это может быть и псевдоакт, лишь похожий на мысль, имитирующий её. Лишь после спонтанного возникновения таких автономных образований, которыми являются философские изобретения, появляется возможность помыслить декартовское «мыслю».
• В настоящее время ситуация, в которой мы находимся особая, она неклассическая. Бывают периоды в истории, когда нити преемственности ткутся механически, так как люди продолжают развивать идеи по их содержанию. То есть чисто предметно. А бывают, продолжал свои ответы Мераб, когда от содержания нужно отказаться и перейти на иной уровень, как это произошло во время начала европейского модернизма, казалось бы, порвавшего с прошлым, с традицией. А на самом деле, подчеркнул он, неклассическими средствами тогда решалась прежняя классическая задача. Задача «самостояния человеческой души» на острие очевидности или здравого смысла, рассудка (и добавлю — о котором писал Оруэлл, а мы говорили в конце перестройки).
• Поэтому так важно, чтобы не исчезал изначальный жизненный смысл философии как таковой с ее отвлеченным языком, создающем пространство, в котором воссоздается мыслящий. Воссоздается личность, способная самостоятельно думать, принимать не безрассудные решения и т. д.
• Язык может быть разным. В разных культурах он не только разный, но к тому же меняется. Хотя говоримое на первый взгляд, не отличается от думаемого.

Говорят, что рассудок и разум — это две ступени мышления, которые отличаются тем, что рассудок следует правилам, а разум, способный видеть сущность и взаимосвязи, их устанавливает или изменяет.

То есть оруэлловский рассудок как бы стоит на страже человечности, а разум в условиях продолжающихся сегодня смертельных качелей между безрассудной самоуверенностью зла и хрупкой конгениальностью добра стремится обратить внимание на специфику их полярности. С какой целью?

Чтобы не забывать, что со временем рассудок может терять разумность. Мы видим это сегодня не только в России, где верховенство закона полностью вытеснило право, а органами госбезопасности подавлена свобода.

Человеческое в человеке проявляется в общении, которое по определению не может быть принудительным. В том числе и потому, что общение предполагает свободу. А иначе не было бы дружбы, доверия, любви — этих уникальных событий в нашей жизни. Запретить их невозможно, как и свободу. Они есть и будут, потому что сущность человека, повторю еще раз, в общении, которое начинается с поиска слова для передачи искреннего чувства. И любой даже неосознанный поиск нужного слова уже можно рассматривать как своего рода приглашение к общению с Другим. Тем более сегодня, в эпоху глобального кризиса, когда существует явный запрос на доверие и истину, которая будучи мыслью — неоспоримым абсолютом, — ни на чем не держится, но держит все остальное. Благодаря трансцендентальным, априорным (внеопытным) формам нашей чувственности — форме внешнего чувства (пространству) и форме внутреннего чувства (времени).

Трансцендентальное — это призма, посредством которой мы смотрим на мир, говорил Бертран Рассел. Оно имманентно человеческому сознанию и не подлежит наблюдению, характеризуя не столько окружающий мир сколько нашу способность его воспринимать. А затем познавать, так как пространство и время, подобно конвертируемой валюте, преобразуются в конкретные числа, символы и т. д. И таким образом появляются знания, полученные уже не благодаря физическому эксперименту, а из жизненного опыта — апостериори, в отличие от априорных форм нашей чувственности.

Сознание человеческое живет в напряженном поле, очерченном предельными границами смыслов, и ясность в нём возможна лишь тогда, когда мы стремимся овладеть языком этих смыслов, то есть понимаем их отвлеченность. Следуя императиву: наши поступки нравственны, когда их мотивы являются общечеловеческими нормами.

В эпоху конгениальности «осевого времени», о котором писал Карл Ясперс, завершается процесс эволюции Homo sapiens и начинается поиск им преодоления животных инстинктов, в обозримом горизонте которого философия в истории человечества наряду с религией становится формой мировоззрения. В философском мировоззрении сходятся смыслы и преодолеваются любые тупики. Если не забывать, что мир, с которым имеет дело философия, общественная среда жизни и коммуникации, в которую, раздвигая рамки профессий, у нас сегодня есть шанс внести определенную ясность на одном из самых востребованных языков — гражданского просвещения о том, что история достигла точки, когда человечеству запрещено враждовать.