Климатический кризис — это не просто фон, это фактор, определяющий деятельность людей, институтов и государств, вне зависимости от их желания. Один из самых критических моментов климатических изменений — деградация многолетней мерзлоты. Площадь льда на планете сокращается, и параллельно мы теряем инструменты мониторинга. Например, из-за прекращения финансирования администрацией Трампа конкретной базы данных мы больше не можем получать визуальные сравнения в прежнем виде. Однако имеющиеся данные подтверждают неуклонное сокращение ледового покрова.
Мы должны признать, что любой предмет нашего анализа сегодня несет на себе отпечаток военных действий и политических сдвигов в США, ЕС и России. Основная структура управления регионом — Арктический совет — сейчас находится в «полуспящем» режиме. Несмотря на попытки продолжать техническую работу, официальная позиция США указывает на приоритет безопасности и экономического развития. Это фактически подрывает основы Оттавской декларации 1996 года, которая создавала Совет как инструмент сотрудничества и бережного отношения к региону в противовес риторике соперничества.
Илья Шуманов:
Важно понимать, что сейчас — будь то в Гренландии, Венесуэле или Иране — Америка возвращает географию. Прежний мультиполярный мир с его сложной конструкцией глобального рынка позволял нам верить, что все это — единое торговое пространство, подчиненное общим правилам. Сейчас же на карте мира правила перестают действовать. Мы видим переход от универсальных норм к политике сделок: разовых, конкретных, порой теневых договоренностей с отдельными игроками.
В моем понимании современная география Арктики строится на трех ключевых аспектах.
Первое — это коридоры и их сакрализация. Раньше такие пути, как Суэцкий канал или Арктический маршрут, воспринимались просто как важные транспортные артерии. Сейчас происходит их обожествление. Мы видим, что перекрытие одного «маленького сосуда» стопорит всю мировую экономику: рушатся корпорации, меняются цены на нефть, а целые страны оказываются под угрозой. США стремятся контролировать Арктический коридор как исключение из правил единого рынка. Согласно Карлу Шмитту, суверен — это тот, кто устанавливает исключения. Устанавливая свои правила игры в коридорах, США подтверждают этот статус.
Второе — это технологии и их темная сторона. Технологии добычи в Арктике — это ключ. Россия не может развивать проекты вроде «Арктик СПГ» без западных решений. Но у прогресса есть и обратная сторона: изобретая корабль, вы одновременно изобретаете кораблекрушение. Технологическая катастрофа в Норильске — это и есть плата за освоение региона. Приходя в Арктику, технологии неизбежно приносят с собой риск разрушения целых экосистем.
Третье — это психология власти. Трамп разрушает коллективные механизмы в пользу сделок, где действует право сильного. В отношениях между США и Европой существует множество сдерживающих инструментов — это не только торговые или тарифные соглашения, которые сейчас пересматриваются, но это еще и архитектура безопасности, то есть НАТО. В этой ситуации я воспринимаю НАТО как психотерапевта, который пытается наладить коммуникацию между конфликтующими сторонами. Военные учения в Арктике — это способ зацементировать союз. Если бы не эта военно-политическая функция, Гренландия, вероятно, уже отошла бы Соединенным Штатам.
Арктический совет — структура, созданная в 90-е на волне интереса к географии, — сегодня выглядит несколько архаично. Это «Полярный экспресс», который тронулся много лет назад. Но есть страны, которые в него не попали: Китай, Индия, ОАЭ, Турция. Они инвестируют в регион и теперь пытаются запрыгнуть в этот экспресс на остановках, которыми стали нынешние кризисы и раскол внутри западного альянса. Для США в этой ситуации критически важно оставаться «первыми среди равных», особенно на фоне амбиций Китая.
Недавно в Конгрессе США я общался с республиканцем из штата, бесконечно далекого от Арктики. Его крайне интересовало, нужно ли Америке столько же ледоколов, сколько есть у России. Когда я подтвердил, что без них США отстанут в развитии, он пришел в восторг. Причина оказалась проста: в его штате есть верфи. Строительство ледоколов до 2070 года — это тысячи рабочих мест и гарантия его переизбрания. Это и есть логика консервативной рациональной сделки.
Всего я вижу два ключевых измерения «арктического занавеса». Первое касается проблемы непрозрачности: сегодня Арктика превращается в зону информационного вакуума, где данных о реальных процессах становится все меньше. Для нас в «Арктиде» это вызов, который мы стремимся преодолеть, донося до мира объективную информацию и обогащая повестку знаниями о том, что происходит там на самом деле.
Однако за этой завесой скрывается второе, не менее важное измерение — человеческое. Речь идет о непосредственном влиянии всех этих глобальных сдвигов на людей, и в первую очередь на коренные народы. В конечном счете наша деятельность преследует цель, которую можно назвать почти библейской: сокращение человеческих страданий. Мы убеждены, что благополучие человека в арктической зоне должно оставаться главным приоритетом, и именно на защиту его интересов направлены наши усилия.
«Для коренных народов, веками живущих на этой земле, это фундаментальная угроза»
Наиль Фархатдинов:
Россия остается активным участником крупнейших климатических мероприятий. Мы внимательно следим за конференциями сторон (COP) — последний такой саммит прошел в Бразилии и был во многом сосредоточен на контексте Глобального Юга, однако российское участие резко активизируется, как только повестка становится географически ближе. В Москве уже идут экспертные дискуссии по подготовке к следующему году. При этом официальная риторика часто носит парадоксальный характер: она подается как климатическая, но по сути может быть антиклиматической.
Показательным примером является новый проект государственной политики России в Арктике. Документ с осени находится в статусе черновика, но в нем уже видны важные сдвиги. Положительный момент заключается в том, что государство наконец официально признало риски деградации многолетней мерзлоты — ранее в стратегических документах этого не было, что теперь сближает российскую позицию с европейскими стандартами. Однако одновременно с признанием рисков в тексте активно продвигается нарратив «возможностей». Логика проста: океан освобождается ото льда, а значит, можно увеличивать объемы перевозок без ледокольной проводки. Аффилированные с корпорациями аналитические центры уже вовсю занимаются калькуляцией: они признают определенные потери, но противопоставляют им стократную прибыль от новых условий. Это обоснование политики business as usual — попытка извлечь выгоду из процессов, которые мы якобы не можем изменить.
Этот акцент на выгоде — тревожный звоночек, о котором заявляет не только «Арктида». За масштабными проектами скрываются цифры, которые трудно игнорировать. По данным Росгидромета, около 50% зданий в Арктической зоне России уже подвержены деформации. Существуют разные сценарии будущего: при умеренных выбросах к концу века пострадает 40% объектов, а при высоких — до 72%.
Мы уже видели последствия такого пренебрежения на примере «Норникеля», где официально признанный судом ущерб и затраты на ликвидацию аварии исчислялись колоссальными суммами. Проблема в том, что подобные катастрофы перестают быть локальными точками на карте — они начинают охватывать огромные территории. И если для завода это вопрос штрафов и технологий, то для коренных народов, веками живущих на этой земле, это фундаментальная угроза их традиционному укладу. Приход промышленности в Арктику — проблема относительно современная, но разрушение самой почвы под ногами затрагивает гораздо более глубокие основы жизни в этом регионе.
Илья Шуманов:
Чтобы понять, как на самом деле обстоят дела с климатом в России, нужно посмотреть на тех, кто за это отвечает. Ключевая фигура здесь — помощник президента Руслан Эдельгериев. Его биография весьма специфична для этой роли: бывший руководитель СОБР «Терек» в Чеченской Республике, полковник полиции, человек, чья карьера строилась в силовых структурах и сельском хозяйстве Чечни. Разумеется, начальник спецназа может интересоваться экологией, но это вряд ли является его основной компетенцией. Тем не менее именно он сегодня курирует международные обязательства России и участие в климатических саммитах.
Истинное отношение государства к проблеме лучше всего отражает бюджет. Если климат в приоритете — на него выделяются деньги. Однако в реальности экологические проекты в России первыми идут под нож. Недавние утечки в медиа подтверждают: расходы на «неосновные» направления будут сокращаться на 10%. В российской управленческой логике экология и климат всегда оказываются в категории «неосновных», что красноречиво свидетельствует об отсутствии реального приоритета.
Одним из главных идеологов «потепления» выступает глава «Роснефти» Игорь Сечин. Его риторика строится на оптимистичном ожидании: как только уйдет лед, в Арктике откроются невероятные возможности, чуть ли не зацветут виноградники и наступит новая Гиперборея. Однако эта концепция игнорирует суровую реальность.
На месте тающей мерзлоты возникнут непроходимые болота, где невозможно не то что строить, но и просто передвигаться. Поднимется уровень океана: например, Маршалловы острова — известные нам как офшорные зоны — через 20−30 лет могут просто физически исчезнуть с карты мира. Арктика, свободная от льда, — это Арктика, свободная от животных и человека; уже сейчас мы видим вынужденную миграцию полярных сов из-за исчезновения леммингов. В некоторых городах Якутии уровень деградации мерзлоты достигает 70%. Это означает уничтожение не только жилых поселков, но и критической инфраструктуры: аэродромов, газопроводов и нефтяных труб.
История уже давала нам важный урок. После Второй мировой войны США построили в Гренландии секретную базу с ракетными шахтами, буквально вгрызаясь в лед. Проект просуществовал всего 8 лет: движение льдов и деградация мерзлоты сделали базу небезопасной, и её пришлось законсервировать.
Главным «достижением» последних 20 лет в Арктике стало сокращение населения на 20%. Это не просто кризис, это демографическая катастрофа. Мой ответ на вопрос, что делать с жителями арктических моногородов, может прозвучать радикально: людей нужно эвакуировать. Города в их нынешнем виде в Арктике существовать не должны. Землю нужно оставить коренным народам, чтобы они могли распоряжаться ею и согласовывать (или нет) точечные экономические проекты на своих условиях. Однако есть вещь, которая стоит по-настоящему дорого: убрать за собой. Вывезти людей можно, но ликвидировать накопленный экологический ущерб и очистить Арктику после десятилетий эксплуатации — это колоссальный вызов, к которому власть пока не готова даже подступиться.
«Нельзя просто запустить ИИ и ждать, что он магическим образом решит экологические проблемы»
Наиль Фархатдинов:
История с искусственным интеллектом прекрасно демонстрирует двойственность любых современных технологий. С одной стороны, это невероятно удобно: ИИ предлагает решения, которые мы не могли бы получить иначе — например, в моделировании проблем биоразнообразия. Но с другой стороны, возникают фундаментальные вопросы: где брать энергию и как обеспечивать охлаждение?
Мы изучали вопрос развития дата-центров в Арктике. На первый взгляд, это идеальное решение — охлаждать оборудование почти не нужно, и большие корпорации уже размещают там свои серверы. Однако важно смотреть на весь цикл производства. Откуда берется энергия? Если для работы серверов сжигается уголь, то негативный след остается прежним и никакого экологического смысла в этом нет. Другое дело, если используются возобновляемые источники, как, например, ветропарк в Мурманской области.
Кроме того, мы должны учитывать проблему утилизации. Каждые несколько лет происходит технологический скачок, и огромное количество оборудования превращается в мусор. В Европе этот вопрос уже стоит очень остро. Поэтому наш подход должен быть осмысленным на всех этапах: нельзя просто запустить ИИ и ждать, что он магическим образом решит экологические проблемы. Каждый такой запуск — это реальное воздействие на среду. Сегодня технологии, энергия и системы охлаждения становятся новой ареной геополитического соперничества, замещая собой те сферы, где страны конкурировали раньше.
Илья Шуманов:
Для меня тема искусственного интеллекта — это прежде всего вопрос географии и колоссального энергопотребления. Посмотрите на цифры: сегодня, в 2025—2026 годах, генеративный ИИ поглощает около 2% всей мировой электроэнергии. По самым скромным подсчетам, к 2050 году эта цифра вырастет до 7−8%, а реальный показатель может составить все 15−20%. Есть радикальные оценки, согласно которым через 25 лет ИИ будет потреблять столько же энергии, сколько сегодня потребляют США и Евросоюз вместе взятые.
Пока человечество не придумало нового мощного источника энергии, вся мировая энергосистема будет работать преимущественно на обслуживание ИИ. При этом важно понимать, ради чего это делается: создаем ли мы добавленную стоимость или просто стимулируем еще более эффективное потребление и консьюмеризм через новые чат-боты?
Для меня развитие ИИ — это скорее вызов, чем возможность. Будущее этой технологии зависит от доступа к дешевой и холодной энергии, а такая энергия существует только в полярных регионах. За дата-центрами и генерирующими проектами в Арктике — будущее. Размещение таких узлов в северных широтах дает экономию в 30−40% только на охлаждении. Это огромные деньги. Именно поэтому роль скандинавских стран и других арктических игроков будет неуклонно расти — Арктика становится физически необходимым условием для существования глобального цифрового мира.
