«Идеи важнее цепей. Идеи разбивают цепи»

«Поговорив с голландцем, ты получал один фрагмент картины, а пообщавшись с итальянцем — совсем другой»

Один из главных вызовов нашего времени — это тотальный дефицит правды. Мы стоим на пороге масштабного кризиса доверия, вызванного технологическим взрывом и политикой таких лидеров, как Трамп и Путин, которые, кажется, относятся к истине и фактам с полным пренебрежением. Доверие нужно заслужить — это то, чему мы учимся в журналистике.

Мне очень повезло работать в Financial Times — издании, которое люди читают, чтобы принимать инвестиционные решения, зарабатывать деньги или, по крайней мере, их не терять. Я знал: если я не заслужу их доверия, меня просто не будут читать. Поэтому я должен был стараться следовать всем тем правилам, которые мы считаем фундаментальными для журналистики — быть точным, независимым и объективным.

В самом простом понимании, журналист — это непосредственный наблюдатель истории, а не ее творец; он пытается выстроить ясную картину, собрать пазл из увиденных событий, подогнать детали друг к другу и объяснить, как они взаимосвязаны. Особенность работы в Financial Times заключалась в том, что у нас была международная аудитория. Я писал одновременно не только для британцев, но и для читателей в Германии, Японии, Америке. И я должен был сделать мир, о котором рассказывал, понятным для всех них.

Это был серьезный вызов. Сначала меня отправили в ЮАР освещать то, что, как мы думали, станет концом апартеида. Но апартеид продержался дольше, чем я ожидал. Я приехал туда в 1976 году после восстаний в Соуэто, которые все восприняли как начало конца, но потребовалось еще 15 лет, чтобы система окончательно рухнула.

После восьми лет в Африке я отправился в Брюссель освещать работу Европейского союза. Это был совершенно иной мир. Мир институтов, мир бюрократии — мир, который нужно было разбирать по косточкам и объяснять всей той разношерстной международной аудитории. Это был мир законотворчества, политики и миротворчества — полная противоположность африканскому хаосу. Но и это был мир личностей. Мир, где нужно было выстраивать связи. Нужно было знать людей, которые расскажут тебе, что происходит на самом деле.

Одним из моих любимых профессиональных занятий было рассказывать о том, насколько ценен и важен европейский проект. Это напоминало сборку пазла: поговорив с голландцем, ты получал один фрагмент картины, а пообщавшись с итальянцем — совсем другой. В конце дня ты обычно шел к представителям больших стран — французам, немцам, британцам. Они пытались делать вид, что события X не существует, а происходит событие Y. Но ты отвечал: «Нет-нет, я уже поговорил с ирландцами, датчанами и голландцами, и я знаю, что происходит». Приходилось играть на их противоречиях.

Тот мир в Брюсселе был очень комфортным: прекрасная еда, множество людей, говорящих на разных языках, отличное общество. И вдруг однажды мне звонит редактор иностранного отдела и говорит: «Человек, которого мы собирались отправить в Москву, только что отказался. Не хочешь поехать в Москву освещать перестройку?» Как я мог сказать «нет»? Даже моя чудесная, терпеливая и многострадальная жена уступила и согласилась переехать в Москву с тремя детьми, включая новорожденного младенца, чтобы жить в самом центре революции под названием Перестройка.

«Очень важно не забывать, какими оптимистами мы были тогда»

Я часто вспоминаю те необыкновенные дни. Сегодня, когда мы смотрим на мир и чувствуем себя законченными пессимистами, нам кажется, что все плохо, — я думаю, очень важно не забывать, какими оптимистами мы были тогда. Этот оптимизм нельзя забывать, потому что он был настоящим. Мы искренне верили, что все может измениться.

Для журналиста это было прекрасное время, ведь оборотной стороной перестройки была гласность. Информация внезапно хлынула потоком в этот ужасный, затхлый старый советский мир, где ее десятилетиями искажали и держали в секрете. Оказаться в такой среде было чем-то невероятным. Это был удивительный мир, где каждый день ты задавался вопросом: «Что же, черт возьми, произойдет сегодня?»

И, конечно, СМИ были в самой гуще событий. Однажды мне даже удалось опубликовать статью в «Правде» об использовании статистики в экономике. В то время как все мои коллеги писали о росте национализма, о Балтии, Грузии, Армении, Украине и так далее, для меня главной темой было другое: как они собираются реформировать эту застойную плановую экономику, построенную на песке? Фактически она строилась на лжи: все лгали в статистических отчетах. В начале статьи я, кажется, написал: «проблема Коммунистической партии в том, что партийный секретарь использует статистику так же, как пьяница использует фонарный столб — для опоры, а не для освещения». И в этом была главная беда: они даже не представляли, насколько плоха была ситуация в экономике, когда начали пытаться ее реформировать.

Я знаю, что россияне склонны вспоминать годы перестройки как время хаоса и неразберихи: пустые полки, дефицит продуктов, отсутствие водки. Но за границей Горбачев по-прежнему оставался великим героем.

Я был на площади Тяньаньмэнь вместе с Горбачевым, и мы видели китайских студентов с плакатами: «Михаил Горбачев, дай и нам перестройку. Мы хотим свою перестройку». Это был потрясающий момент. Китайские власти были настолько смущены этим визитом, что тайно провели Горбачева через заднюю дверь Дома народных собраний, лишь бы студенты его не увидели. Но мы, журналисты, все бросились в самую гущу событий на площади и начали брать интервью у студентов. И это стало даже более громкой историей, чем сам визит Горбачева в Китай. Это были поистине удивительные события.

Затем мы отправились в Нью-Йорк, где Горбачев произнес ту самую знаменитую речь об одностороннем разоружении. Тогда еще Советский Союз собирался разоружиться в одностороннем порядке и бросить вызов Рейгану в Америке и остальным странам НАТО: «Разоружитесь ли вы в ответ на мой шаг?» Это была выдающаяся речь, но именно в тот момент случилась беда — произошло землетрясение в Армении. Эта катастрофа в республике, которая и так уже была на взводе из-за Нагорного Карабаха и противостояния с соседним Азербайджаном, заставила его срочно вернуться домой. И вся слава, которую он мог бы получить за свою речь о разоружении, внезапно растворилась в хаосе борьбы с последствиями землетрясения у него под боком.

В каком-то смысле в этом и была вся история перестройки: триумфальное восхождение на вершину, а затем — очередной удар судьбы. Было ли это иллюзией — вера в то, что мы могли перейти от перестройки к настоящей демократии?

«Империи умирают медленно. И именно это мы наблюдаем сегодня»

Я полагаю, что ошибка была не только в экономике. Проблема в том, что ни Горбачеву, ни после него Ельцину не хватило мужества упразднить самый опасный институт Советского Союза — КГБ. Тот момент истины, когда КГБ можно было закрыть после провала путча в 1991 году, был упущен. Я верю, что Коммунистическая партия к тому времени исчерпала все свои идеологические идеи, но тайная полиция осталась и была полна решимости удержать власть. Все годы правления Ельцина они вели себя относительно тихо, но с приходом Путина они вернули своего человека на самую вершину.

Когда я впервые приехал в Москву, один мудрый старый коллега из Financial Times сказал мне: «Квентин, не обольщайся. Империи умирают медленно». Я приехал в Москву и увидел, как все разваливается на моих глазах. Демонстранты выходили на улицы здесь, в Риге, в Вильнюсе, в Тбилиси, в Москве. И я думал: «Все движется невероятно быстро». Но мой друг был прав: империи умирают медленно. И именно это мы наблюдаем сегодня.

Мы думали, что когда Советский Союз распался в конце 91-го года, с империей было покончено. В годы Ельцина казалось именно так — из-за хаоса и коррупции, вспыхнувших после дезинтеграции Союза. Старая империя сражается за то, чтобы удержать то, что у нее было, — и именно это пытается мобилизовать Путин.

Мы стоим перед лицом целого ряда колоссальных вызовов, происходящих одновременно: геополитический вызов, связанный с концом Советской империи, подъем Китая и — как я подозреваю — начало конца империи Американской.

И Путин, и Трамп олицетворяют собой национализм. Они видят мир в категориях национальных или, если угодно, имперских интересов. Таким образом, Европа находится под угрозой этой двойной атаки. И Трамп, и Путин согласны в том, что либеральная демократия — это пустая трата времени, что Европа разрушает сама себя, и единственным ответом тут может быть авторитарный мир, который они выстраивают по обе стороны от Европы.

И все это происходит на фоне беспрецедентного взрыва технологических перемен. Вспомните 1960-е годы: канадский философ Маршалл Маклюэн ввел формулу «средство коммуникации и есть сообщение» (the medium is the message), утверждая, что сам канал передачи информации почти важнее, чем ее содержание. И сейчас мы столкнулись с этим в полной мере. Средства — с одной стороны, социальные сети, с другой — искусственный интеллект — рискуют стать доминирующей темой, подменяя собой само содержание.

Социальные сети отравили политические демократические дебаты и навязали конфронтацию между различными участниками политического процесса. В Америке мы видим, как республиканцы и демократы, у которых раньше были относительно цивилизованные отношения, теперь поносят друг друга в таких ядовитых выражениях, что любая коммуникация становится абсолютно контрпродуктивной.

Искусственный интеллект должен быть чудесным инструментом, делающим жизнь проще и лучше. Фантастический инструмент для исследований, который за пять минут или даже за пять секунд выдаст данные, на извлечение которых еще пять лет назад ушли бы часы или дни. Опасность заключается в том, ИИ позволяет с пугающей легкостью искажать факты, создавать абсолютно реалистичные видео и фотографии, имитировать голоса. И все это подрывает доверие к самой информации.

Кроме того, ИИ поглощает колоссальное количество дефицитной энергии в то время, когда нас должен всерьез беспокоить вопрос изменения климата. Возьмем Ирландию, где построили эти огромные дата-центры. Ирландия — страна, крайне бедная энергоресурсами, где основным источником электричества раньше было сжигание торфа. Сейчас около 20% всей энергии в Ирландии потребляется этими дата-центрами. Существует огромная опасность, что мы сведем на нет все усилия по замедлению климатических изменений, ускоряя развитие ИИ.

Еще одна опасность — риск возникновения чудовищного финансового пузыря, поскольку инвестиции в ИИ затмевают все, что мы видели раньше. Остается открытым вопрос: принесет ли это те плоды, на которые намекают вложенные суммы? «Большая семерка» технологических компаний, каждая из которых по размеру сопоставима с целым государством. ИИ рискует стать орудием в руках очень богатых и беспринципных людей. Илон Маск поддерживает АдГ в Германии и Партию реформ в Британии. Причем он ушел даже правее этой партии — он поддерживает человека по имени Томми Робинсон, олицетворяющего самый близкий к фашисту типаж, какой только можно найти.

«Только по-настоящему держась за ценности, мы сможем восстановить доверие»

Я продолжаю страстно верить в европейскую демократию и европейские ценности.

Я считаю, что именно в этом и заключается смысл Школы гражданского просвещения: в европейских ценностях толерантности, открытых дебатов, энергичных дискуссий, цивилизованного несогласия и понимания «другого» — в объединении всех, невзирая на границы и национальности.

Европа — это мирный проект, и именно поэтому шок от войны в Украине так ужасает людей, верящих в этот проект. Суть европейской идеи была в том, что война, подобная Второй мировой, больше никогда не повторится. И что же? В Украине мы видим войну, обстрелы, грязь и разрушения.

Школа гражданского просвещения продвигает старые добрые ценности: демократия, открытость. И только по-настоящему держась за эти ценности, мы сможем восстановить доверие в нашем обществе и в демократическом мире.

Простых ответов нет. Сейчас ужасно легко впасть в пессимизм. Но Школа — это не иллюзия. Она реальна. И те идеи, которые вы несете в себе и увозите с собой, даже в изгнание, не теряют своей важности. Идеи важнее цепей. Идеи разбивают цепи.