Переговоры о прекращении войны сегодня все чаще сводятся к картам, линиям фронта и процентам контроля. Однако за словом «территории» стоят не километры, а живые люди: те, кто находится в оккупации, кто прошел через фильтрационные лагеря, тюрьмы и тайные изоляторы. Их имена редко попадают в дипломатические сводки, но именно они составляют человеческое измерение этой трагедии. Документальные проекты Евгении Чириковой «Узники: Судьбы» и «Узники: Система террора» исследуют механизм незаконных задержаний и внесудебных расправ над гражданскими пленными, выстроенный российскими властями. О том, как вернуть человека в разговор о мире, Евгения Чирикова рассказала в интервью проекту Sapere Aude — пересказываем самое важное из него.
Natalia Amirova, Kiss Before the Evacuation, 2022
Вот эти все мирные переговоры между Россией и Украиной постоянно упираются в территориальный вопрос. Но ведь это совсем не про географию — это про людей. Я не могу смотреть на эти так называемые переговоры спокойно, потому что люди из этого уравнения просто выходят. То, что Российская Федерация после начала агрессивного вторжения усилила террор на оккупированных территориях — это просто факт. Россия похищает гражданских: и женщин, и детей, и мужчин — всех. Особенно интенсивно это началось с 2022 года: у ФСБшников уже были списки, они заранее продумали и систему фильтрации, и систему концлагерей, и то, как они будут пытать людей. У них все это было готово.
То есть они одновременно вели и военные действия, и карательные, террористические мероприятия против гражданского населения Украины. И это продолжается по сей день, террор только увеличивается. Обычные люди, никакие не военные, которые не знают секретов и не воюют, попадают в эту машину. Их похищают, отправляют в концлагеря и пытают — и на оккупированных территориях, и по всей России. Это десятки тысяч человек. То, что про них не говорят на так называемых мирных переговорах, — это настоящее преступление, потому что мы в прямом эфире наблюдаем гуманитарную катастрофу.
Что такое вообще этот «русский мир» на временно оккупированных территориях? Это значит, что любой силовик — ФСБ, ФСИН, Росгвардия или просто солдат — может схватить любого украинца, который ему почему-то не понравился. Мы фиксировали случаи, когда девушку отправили в пыточную, «на подвал», просто за то, что она заговорила на родном украинском языке. Что с ней дальше — неизвестно. Человека могут схватить оккупанты или коллаборанты просто потому, что он украинец. И тут дело даже не в национальности карателей, а в этой идее: «мы сила, мы можем, а значит, будем делать с вами что хотим». И самое страшное, что большинство гражданских, в отличие от военнопленных, оказываются в режиме инкоммуникадо. С ними нет никакой связи, и таких людей 80%, а может, и больше 90%.
Это на самом деле началось еще с Крыма, где после аннексии террор развернули против крымскотатарского народа. Правозащитники все это фиксировали, но тогда это не было остановлено. А в двадцать втором году все расцвело пышным цветом: там, куда пришла нога российского оккупанта, там теперь пытки, кровь и боль. Собственно говоря, про это мы и задумали серию наших фильмов. Два уже вышли — «Узники судьбы» и «Узники: система террора», и мы будем продолжать, потому что это важнейшая тема.
Рассылка Школы гражданского просвещения
Первый фильм начался с того, что мы помогали гражданским узникам, которые бежали через фильтрационные лагеря и оказывались в России. В марте 2022 года у нас, активистов, началась большая кампания помощи беженцам. Моя задача была помочь им эвакуироваться из России в безопасные страны. У меня за двадцать лет в активизме наработано много связей внутри России, и это помогло. Когда мы приняли первых людей в Эстонии и начали их расспрашивать как журналисты, они рассказали про фильтрацию. Честно говоря, я сначала даже не поняла, о чем речь. Мы записали видео, оно набрало миллионы просмотров, и люди стали спрашивать: «Что это вообще за термин из фашистского фильма?»
Я решила, что нам надо в этом разбираться. Моя команда в «Активатике» меня поддержала. Мы стали расспрашивать каждого: вот вы проходили фильтрацию, а что стало с теми, кто ее не прошел? Это целая унизительная процедура. Людей заставляли ждать неделями. Мы фиксировали случаи, когда у человека с диабетом из-за блокады Мариуполя начинался сепсис, нога буквально гнила, а его все равно держали в очереди, и это никого не волновало. На самой фильтрации украинцев раздевали донага, включая беременных женщин, их досматривали мужчины. Искали гематомы, татуировки, но часто это был просто акт унижения. Каратели — я их иначе назвать не могу — ставили людей на колени, имитировали расстрелы, угрожали изнасилованием. А после физического досмотра шли вопросы на лояльность. Не так ответил, не на том языке заговорил, нашли в телефоне фото танка на твоей же родной улице — все, путь в концлагерь.
Второй канал, через который мы узнавали правду, — это наш адвокат в России. В его поле зрения стали попадать украинские гражданские: волонтеры, которые просто везли воду, еду или лекарства соседям в оккупации. С украинским гражданством в российской тюремной системе выживать тяжело, прав нет никаких. За два года нам удалось вытащить только троих. Один из них потерял в тюрьме 50 килограммов. Когда он жаловался на холод в камере, ему предлагали раздеться и «закаляться».
Решение снимать фильмы пришло после трагедии Тани Плачковой. Ее с мужем ФСБшники похитили из дома в Мелитополе в 2023 году. Мы обнаружили ее в концлагере и уже готовили освобождение, но Таню в тяжелейшем состоянии, в коме, всю в гематомах и голую доставили в больницу. Следователь ФСБ сделал все, чтобы она не оказалась в Украине. Она погибла. У меня был шок, я очень идентифицировала себя с ней: она почти моя ровесница, у нее семья, дочь. Я понимала, что могла бы быть на ее месте. Мне хотелось кричать в этот момент, потому что я вдруг увидела, что женщину убили, но об этом нет никакой информации, об этом вообще не говорят, об этом не пишут, как будто такого человека нет.
Недавно в мэрии Парижа французские интеллектуалы после фильма три с половиной часа обсуждали, как в XXI веке возможны пытки из времен Ивана Грозного, вроде дыбы. Они вышли и сразу написали письмо Макрону. Это гуманитарная катастрофа, которая происходит прямо сейчас. Все эти наши красивые слова про права человека, про уважение, про толерантность — это все совершенно обнуляется на временно оккупированных украинских территориях. Смерть Тани Плачковой стала для меня экзистенциальным шоком, я не могла в это поверить. Но больше всего меня ранило молчание. Я поняла, что меня разорвет, если я не буду об этом говорить.
После премьеры «Системы террора» в Европарламенте депутаты увидели этот ужас и приняли резолюцию с требованием освободить людей мгновенно. Для нас эти фильмы — политическое высказывание. Это инструмент, чтобы заставить признать факт террора. Ведь это все — такие «скрепы», так было всегда. Вспомните Чечню: там похищали тысячи гражданских, «Мемориал» задокументировал минимум три тысячи смертей гражданских чеченцев в российском плену, а на деле их было около пяти тысяч. И посмотрите на последствия: теперь из чеченцев делают боевиков, которых используют для подавления Украины. Если сейчас, используя террор и «холодомор», Россия задавит Украину, то из украинцев точно так же сделают боевиков, которые придут в страны Балтии. Вот зачем им нужен этот террор.
В ноябре 2024 года правозащитники делились информацией о семи тысячах гражданских узников. А к июлю 2025-го, когда мы презентовали фильм в Европарламенте, цифра выросла до 15 тысяч. Сейчас уже говорят о 30−40 тысячах. Военнопленных хотя бы считают, а про гражданских почти ничего не известно. И это не «эксцессы исполнителей», это система, выстроенная Российской Федерацией: списки, фильтрация, концлагеря и пытки по методичкам.
Единого списка узников нет. Российская Федерация данными не делится, а на оккупированных землях учет вести нереально. Люди просто исчезают, как Дмитро Чичера из Мариуполя — вышел позвонить в 2022 году и пропал. Сейчас уже 2026-й, а его нет. И самое страшное — внесудебные казни, когда людей заставляют копать себе могилы и расстреливают массово, как фашисты. Журналистские расследования на этой почве часто заканчиваются трагедией. Вика Рощина поехала делать материал про этот террор и сама оказалась в концлагере. Ее пытали током в Таганрогском СИЗО-2. Когда ее тело вернули в Украину, она весила 36 килограмм, была без гортани, без глаз и без мозга. Лично мне очевидно, что смерть была насильственной.
Про похищенных детей и военнопленных говорят много, и это важно. Но гражданские сидят в тех же нечеловеческих условиях, их так же морят голодом и пытают. Тема террора против гражданских не становится топовой, потому что тогда политикам придется отвечать на вопрос: как это остановить?
Мы провели уже 16 показов в 10 странах за прошлый год. Для меня очевидно, что если политики, неважно какие, — американские, европейские, российские — не хотят что-то видеть, значит их надо заставить это увидеть. Я призываю всех организовывать показы, мы открыты для контактов.
Не надо думать, что мы тут ничего не можем. Это наша любимая российская выученная беспомощность. Нет, ребят, мы с вами находимся в тепле, уюте, нас с вами все-таки не бомбят пока что. И чтобы и дальше не бомбили, наша задача — привлечь максимальное внимание политиков к этой теме и просто вынудить их, заставить их остановить этот террор.
Я удивляюсь, когда говорят, что все устали. Устали все, кроме Путина и оккупантов — у них энергии масса, творят террор не покладая рук. Когда я смотрю на Таню Омельяненко, чей сын Дамиан сейчас в том самом Таганрогском СИЗО, я поражаюсь. Ее сына сделали инвалидом, он потерял 30 килограмм, а она по ночам работает на кассе в супермаркете, спит пару часов, и потом весь день занимается правозащитой. Кто там устал больше нее? Уставать сейчас просто стыдно.
Посмотрите на Сашу Тарасова — он в Херсоне с самого начала вторжения организовывал шествия и митинги против оккупантов, сам был в концлагере, его пытали током, а теперь ведет кампанию по освобождению других. Или Лариса Шивандина, которая десять лет ищет похищенного мужа. Эти люди не устают. И когда журналисты объединяются с активистами, происходят чудеса — Сашу удалось вытащить, значит, это возможно.
У нас, несмотря на российские паспорта, нет проблем в общении с украинцами, когда мы говорим по делу — об освобождении их людей и их родины. Обычные люди помогают нам организовывать показы в парламентах и мэриях. Если ты смог достучаться хотя бы до кого-то, эту тему уже невозможно забыть.
