Подготовка к последней битве: апокалиптическое мышление на Востоке и Западе

Микаэль Мертес
30 ноября 2025

Современная политика склонна интерпретировать конфликты не просто как борьбу интересов, а как эпохальное противостояние сил добра и зла. Такой подход размывает границу между политикой и религией и превращает геополитические разногласия в сюжет о конце истории. Как апокалиптическое восприятие мира проявляется в XXI веке? И способно ли неапокалиптическое, либеральное понимание политики противостоять новому радикальному слиянию веры и власти? Эти вопросы подробно анализирует Михаэль Мертес, писатель, политический советник канцлера Гельмута Коля (1987−1998), посол, пожизненный член Института международных и европейских дел.

I.

Тема моего выступления — возрождение особого способа мышления (хотя исчезал ли он когда-нибудь по-настоящему?), в рамках которого современные конфликты трактуются как эпохальное противостояние, а порой даже как финальная битва между силами света и силами тьмы, между армиями Бога и армиями Сатаны. В апокалиптическом мышлении философия истории сливается с теологией истории, тем самым стирая границу между политикой и религией.

Все это может звучать как фантазия, сюжет фильма ужасов или следствие передозировки психоактивных веществ, но подобные идеи всерьез продвигаются влиятельными людьми. В дальнейшем я познакомлю вас с двумя известными представителями современного апокалиптического мышления — Александром Дугиным из России и Питером Тилем из Соединенных Штатов. Но прежде стоит сделать несколько терминологических уточнений.

Термин «апокалипсис» закрепился в языке как обозначение видений о скором конце истории. В буквальном переводе с греческого apokálypsis означает «откровение» или «снятие покрова». То, что пророчески открывается, — это конец мира в его нынешнем виде и наступление мессианской эры, вечного Царства Божьего — или, как бы ни называли это постисторическое состояние.

Апокалиптические видения на Востоке и Западе имеют глубокие корни в трех библейских книгах: в Книге пророка Даниила из Ветхого Завета, в Откровении Иоанна Богослова из Нового Завета и во втором послании апостола Павла к фессалоникийцам (2 Фес. 2:6−7). Апокалиптическое мышление особенно бурно развивается в контексте трех авраамических религий — иудаизма, христианства и ислама, поскольку в их космологии история понимается как линейный процесс, направленный к метаисторической цели. К слову, этим они сходны с зороастризмом, в котором также ожидается победа доброго божества Ахура-Мазды над злом и окончательное обновление вселенной.

Эти верования следует отличать от религиозных систем, для которых история движется по циклам, — где история понимается как бесконечный процесс повторений. Так называемые три учения, традиционно доминировавшие в Китае — конфуцианская философия, даосское мировоззрение и буддизм, — не воспринимают историю как движение к драматическому финалу, за которым последует постисторическая эпоха божественного спасения. В основе конфуцианства лежит учение о добродетели, направленное на достижение общественной гармонии и устойчивого порядка в земном мире.

В светском контексте слово «апокалипсис» может обозначать исследование бездн бесчеловечности — достаточно вспомнить антивоенный фильм 1979 года «Апокалипсис сегодня», основанный на мотивах повести Джозефа Конрада «Сердце тьмы». Однако сегодня «апокалипсис» нередко означает катастрофу глобального масштаба. Название американского фильма-катастрофы «Армагеддон» (1998) отсылает к месту, упомянутому в Откровении Иоанна Богослова (Откр. 16:16). Согласно этому тексту, именно там произойдет решающая битва между силами света и тьмы перед установлением тысячелетнего царства Христа.

В исламе существует предание (в последнее время активно распространявшееся террористической организацией «Исламское государство», ИГИЛ, или Даиш), согласно которому в конце времен мусульманские армии встретят своих врагов в северосирийском городе Дабик. Таким образом, Дабик — своего рода мусульманский Армагеддон. Я не стану подробнее останавливаться на апокалиптических мотивах в исламе — это заслуживает отдельной лекции.

Я также не хотел бы вдаваться в богословские вопросы, обсуждаемые с самого зарождения христианства. Здесь речь идет о современной политике, точнее — о новых формах превращения политики в религию, в ее светские аналоги. Иллюстрируя это, вспомним выступление Владимира Путина 30 сентября 2022 года по случаю включения в состав Российской Федерации так называемых Донецкой и Луганской народных республик. Вот, что он сказал тогда:

«Диктатура западных элит направлена против всех обществ, включая граждан самих западных стран. Это вызов для всех. Этот полный отказ от самого понятия человеческого, ниспровержение веры и традиционных ценностей, подавление свободы начинают напоминать «религию наоборот» — чистый сатанизм. Изобличая лжепророков, Иисус Христос сказал в Нагорной проповеди: «По плодам их узнаете их». Эти ядовитые плоды уже очевидны людям — и не только в нашей стране, но и во всех странах, включая многих жителей самого Запада.

Мир вступил в период фундаментальных, революционных преобразований. Возникают новые центры силы. Они представляют большинство… мирового сообщества. Они готовы не только заявлять о своих интересах, но и защищать их. В многополярности они видят возможность укрепить свой суверенитет, а значит — обрести подлинную свободу, историческую перспективу и право на собственные независимые, творческие и самобытные формы развития, на гармоничное движение вперед".

Я намеренно использую выражение «превращение политики в религию», потому что речь идет о чем-то более фундаментальном, чем довольно распространенный случай политического использования религии в собственных интересах, ее инструментализации. В ситуации инструментализации политическая и религиозная сферы, по сути, остаются раздельными. В случае же превращения сама политика становится религией — превращается в то, что историки и политологи метко назвали «политической религией».

Как ни парадоксально, термин «политическая религия» применим и к философиям истории, которые воинственно отрицают религию. Это, безусловно, относится к советскому историческому материализму, поскольку эта идеология была ориентирована на конечную цель истории — спасение человечества через победу сил прогресса над силами прошлого. По пути к этой цели страдания и смерть воспринимались как прискорбные, но неизбежные издержки. Как говорится в революционной пословице: «Не разбив яйца, омлет не сделаешь».

Как правило, чем фанатичнее политическая религия, тем выше ее склонность к насилию и тоталитарному подавлению. Во всепланетной окончательной битве между добром и злом не будет пощады и не будут брать пленных.

Политическую религию следует отличать от религиозного правления, то есть теократии. Теократия — это превращение религии в политику: здесь религия становится системой власти, тогда как в политической религии сама система власти становится религией.

В духе политической религии Путин начинает свою речь 30 сентября 2022 года богословски нагруженными выражениями: «вера», «религия наоборот», «сатанизм», «лжепророки», «Иисус Христос», «Нагорная проповедь». Затем он переходит к секуляризованному видению Царства Божьего — к грядущему миру «подлинной» свободы, творчества и гармонии.

В либеральных демократиях само собой разумеется, что политика не призвана избавлять мир от зла и приносить спасение. Цель либерально-демократической политики гораздо скромнее, но при этом чрезвычайно амбициозна: она должна обеспечить возможность мирного сосуществования свободных людей в справедливом порядке. Это представление о политике принципиально неапокалиптическое.

В общем и целом мы имеем дело с двумя разными пониманиями политики и двумя разными пониманиями религии. (Разумеется, это грубое упрощение, но на данном этапе уместно оперировать «идеальными типами» в веберовском смысле. После уточнения понятий будет легче описывать промежуточные и гибридные формы.)

Апокалиптическое политическое мышление.
Отличительной чертой апокалиптического мышления в политике является разделение человечества на два противостоящих лагеря: добро и зло, друзей и врагов, лояльных и предателей. Армии тьмы стремятся окончательно уничтожить армии света. Наши враги, как утверждается, объединились в масштабный всемирный заговор — иногда это иезуиты, действующие от имени Папы Римского, иногда масоны, иногда капиталисты, иногда «мудрецы Сиона», иногда «глобалисты» из Всемирного экономического форума в Давосе, а порой все они вместе; этот перечень можно продолжать бесконечно. С такими врагами, полагают адепты этого мировоззрения, не может быть компромиссов.

Апокалиптическое религиозное мышление.
Такое восприятие мира характерно и для сторонников апокалиптического мышления в религиозной сфере: кто не с нами — тот против нас. «Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр. 3:15 и далее). История мыслится как процесс предопределенный: божественные и сатанинские силы определяют судьбу человечества, но в конечном счете восторжествует Божественное начало. Блаженны те, кто окажется тогда на правой стороне!

Неапокалиптическое политическое мышление.
Неапокалиптическое понимание политики не рассматривает оппонентов как врагов, которых необходимо уничтожить, чтобы не быть уничтоженными самому, — напротив, оно видит в них соперников. Политические противники соревнуются за лучшие идеи и решения. Это, разумеется, не исключает острых разногласий, но все стороны соглашаются, что в итоге дебатов будет принято коллективно обязательное решение, которое должны принять все, включая проигравших.

Разумеется, я имею право защищаться, если кто-то объявляет меня врагом и стремится уничтожить — как Россия поступает с Украиной. Но даже в этих условиях я сохраняю внутреннюю целостность, если сражаюсь не из ненависти к врагу, а ради защиты от агрессора. Цитируя Бертольта Брехта, который, безусловно, не был пацифистом: «Даже ненависть к низости искажает лицо».

В своей книге «Как умирают демократии» (2019) политологи Стивен Левицки и Дэниел Зиблатт отмечают, что конституция демократии включает два неписаных принципа: взаимную терпимость и институциональное самоограничение. Первый принцип означает, что я отношусь к своему оппоненту с уважением (взаимная терпимость). Второй — что я не использую свои институциональные полномочия для того, чтобы лишить оппонента возможности действовать (институциональное самоограничение). В спорте это назвали бы «честной игрой». Мой оппонент никогда не является моим врагом.

II.

Как я уже упоминал в начале, в качестве ярких представителей современного апокалиптического мышления я выбрал Александра Дугина из России и Питера Тиля из Соединенных Штатов. Хотя это совершенно разные личности, между ними наблюдается удивительное интеллектуальное сходство. Оба ссылаются на учение консервативного немецкого политического теоретика Карла Шмитта (1888−1985). Их общий враг — либеральная современность. (Используя выражение «либеральная современность» вместо слова «Запад», я хочу подчеркнуть, что сюда входят и такие демократии, как Япония, Южная Корея и Тайвань.)

Александр Дугин, родившийся в 1962 году, — политический философ и один из главных идеологов российских крайне правых. С 2010 по 2014 год он возглавлял кафедру социологии международных отношений факультета социологии МГУ имени Ломоносова. Дугин входит в руководство аналитического центра «Катехон» (Katehon), цель которого — распространение идеологии евразийства, то есть геополитического видения пространства под доминированием России — «большого региона» (Grossraum), простирающегося от Лиссабона до Владивостока и противопоставленного англосаксонскому миру, прежде всего Соединенным Штатам Америки. (Название «Катехон» содержит важную подсказку, как вы вскоре увидите.)

Вопрос о том, оказывает ли Александр Дугин интеллектуальное влияние на Владимира Путина и в какой степени, остается предметом споров. Однако несомненно, что многие идеи Дугина созвучны идеологии, которую Путин выстраивал для себя на протяжении лет. «Философские источники путинизма, — пишет Мишель Эльчанинофф, — как бы разнообразны они ни были, … все опираются на две основные тенденции: идею империи и оправдание войны». Это общий стержень столь различных философских направлений, как:
(1) советская идеология,
(2) «белый» империализм Ивана Ильина (1883−1954),
(3) консерватизм Константина Леонтьева (1831−1891),
(4) панславизм Николая Данилевского (1822−1885)
и (5) евразийство — как его ранняя версия, так и современная, в интерпретации Дугина.

Питер Тиль, родившийся в 1967 году, — инвестор, технологический предприниматель и миллиардер. В числе прочего он сооснователь платежного сервиса PayPal, компании Palantir Technologies, а также один из ранних инвесторов Facebook/Meta Platforms. Тиль принадлежит к кругу олигархов, близких к Дональду Трампу, и считается «создателем» вице-президента США Дж. Д. Вэнса. Сам он называет себя гетеродоксальным христианином и в последние годы привлек внимание своими предупреждениями о скором наступлении всемирного правления Антихриста.

Понятие «катехон» (κατέχων) занимает центральное место в мировоззрении как Дугина, так и Тиля. Греческое слово katéchon в буквальном переводе означает «то, что удерживает» (τὸ κατέχον) или «удерживающий» (ὁ κατέχων). Об этом «удерживающем» упоминает апостол Павел во втором послании к фессалоникийцам (2 Фес. 2:7). Кого или что именно он имеет в виду — остается неясным. Однако апокалиптики всех эпох трактовали этот образ однозначно: как фигуру, чья задача — встать на пути Антихриста, стать его предпоследним противником перед окончательной победой Христа. Через Антихриста силы сатаны в последний раз соблазняют человечество великим отступлением от Христа, прежде чем торжествующий Христос вернется, чтобы лишить Антихриста власти и довести мир до конца и завершения. (Заметим, что в самой функции «удерживающего» есть внутреннее противоречие: удерживая приход Антихриста, он тем самым откладывает и ожидаемое возвращение Христа.)

Как же следует представлять себе Антихриста? По мнению Дугина, он воплощен в «материалистической, универсалистской, уравнительной цивилизации Запада». Эта цивилизация олицетворяет «мировое зло». До Страшного суда Святорусь, «Третий Рим», останется домом Катехона. В своей планетарной битве с Антихристом он будет поддержан всеми силами, «которые еще не утратили связь со „священным“: русскими старообрядцами, ультраортодоксальными антисионистами-евреями, европейскими традиционалистами и теми… исламскими фундаменталистами, которые отождествляют Даджаля — лжемессию и Антихриста — с Соединенными Штатами. Против [американского] Антихриста поднимет оружие фигура спасителя — Махди, потомок пророка Мухаммеда».

Тиль, напротив, считает, что Антихрист воплощается в образе возможного мирового правительства. Как это может произойти? Тиль отмечает, что многие люди боятся возможного уничтожения мира — будь то атомными бомбами, боевыми роботами или биологическим оружием. Этот страх усиливает жажду безопасности и мира. И тогда на горизонте возникает «решение» — «под видом добра», мнимый «спаситель»: Антихрист в форме мирового правительства, обещающего защиту. Те, кто хотят предотвратить ядерную катастрофу, ищут спасения в катастрофе куда большей — в Антихристе. Их слепота прокладывает путь к тоталитарному мировому правлению, ранние формы которого, по мнению Тиля, уже проявляются в Организации Объединенных Наций. Постоянные разговоры о грядущих катастрофах, таким образом, помогают привести Антихриста к власти.

Так, например, Тиль считает Грету Тунберг одной из «воинов в армии Антихриста».

По словам Тиля, мир под властью мирового правительства следует представлять себе как «нечто вроде Восточной Германии, из которой невозможно сбежать», — то есть как огромную тюрьму. Однако Антихрист, поясняет он, «вероятнее всего, явит себя как великого гуманиста, как фигуру всеобщего перераспределения, как чрезвычайно щедрого филантропа, как эффективного альтруиста — и все в этом духе».

Тиль признает, что многое из этого вполне согласуется с христианской этикой, однако, по его мнению, эти идеи оказываются извращенными, когда связываются с чрезмерной государственной властью.

Так кто же, по мнению Тиля, является катехоном, способным остановить Антихриста? Исходя из сказанного, догадаться нетрудно: конечно же, Соединенные Штаты, идущие по стопам Римской империи, которую некоторые раннехристианские авторы, такие как Тертуллиан (около 150−220 гг. н. э.), уже рассматривали в роли катехона. Тиль говорит:

«Я думаю, что мать Тереза была большей святой, чем [император] Константин, но все же во мне есть часть, которая предпочитает [катехонтическое] христианство Константина. Нам все еще нужно нечто подобное».

Дугин тоже ссылается на Рим, но на «второй Рим» — Византию, преемником которой, по его представлению, стала Москва — новый катехон.

Подытоживая, с некоторой иронической гиперболой можно сказать: для Дугина катехон — это евразийский империализм под руководством России; для Тиля — авторитарный капитализм под руководством США. Возникает закономерный вопрос: представляют ли Дугин и Тиль два противоположных полюса — или они «одновременные проявления единого бурного культурного фронта», прокатывающегося по Северному полушарию и «сметающего достижения веков»?

Оба мыслителя, каждый по-своему, считают либеральную демократию злом. По крайней мере, видя их в одной плоскости, невольно вспоминаешь название комедийного фильма — «Странная парочка» (Strange Bedfellows).

III.

Апокалиптическое мышление всегда сопровождало эпохальные переходы с неопределенным исходом — переломные моменты, требующие интерпретации в масштабах теологии или философии. Однако его следует отличать от культурного пессимизма, который также расцветает в подобные периоды. Классический труд Освальда Шпенглера «Закат Европы», опубликованный в двух томах в 1918 и 1922 годах, основывался на представлении о том, что все развитые цивилизации проходят цикл возвышения и упадка. Такое понимание всемирной истории не подразумевает планетарного апокалипсиса. Сам Шпенглер, впрочем, отвергал мнение, будто он является культурным пессимистом.

Я связан со Школой гражданского просвещения — изначально называвшейся Московской школой политических исследований — уже более тридцати лет, с 1994 года. В начале 1990-х, после окончания холодной войны и распада Советского Союза, нас вдохновлял дух оптимизма. Разница между тем настроением и сегодняшним преобладающим в Северном полушарии пессимизмом — колоссальна. Исходя из личного опыта, я прихожу к выводу, что оптимизм и пессимизм — всего лишь чувства, привязанные ко времени, из которых невозможно вывести политические рекомендации. Никто из нас не знает, что произойдет через сто лет. Мы должны действовать здесь и сейчас.

В 2019 году американский политолог Майкл Мандельбаум проанализировал последний сдвиг — от оптимизма к пессимизму — в книге с иронично прекрасным названием «Взлет и падение мира на Земле» (The Rise and Fall of Peace on Earth). Иллюзия, что эпохальное противостояние между либеральной демократией и нелиберальной автократией завершилось навсегда с концом холодной войны, продержалась недолго. По Мандельбауму, эта фаза длилась всего четверть века — с 1989 по 2014 год. С исторической точки зрения, это всего лишь мгновение. Короткий период предполагаемого «вечного мира» совпал со временем, когда США считались единственной оставшейся сверхдержавой мира. Этот «однополярный момент», как его часто называли, вызвал сопротивление сил, не готовых принять существующий мировой статус-кво. Мандельбаум выделяет три ключевые антистатус-кво державы: Китай, Россию и Иран. Не нужно быть последователем Гегеля или Маркса, чтобы заметить здесь диалектическую динамику. Вопрос лишь в том, является ли эта динамика направленной и завершится ли она «счастливым концом», как полагали Гегель и Маркс.

А как же идея вечного мира, опубликованная Иммануилом Кантом в 1795 году? Те, кто насмехается над этой идеалистической формулой, упускают из виду, что, по выражению самого Канта, это «регулятивная идея» — подобно путеводной звезде на небе, она направляет нас, когда мы плывем по бурным морям истории.

Кант был убежден, что всемирное распространение республиканской формы правления (то, что сегодня мы назвали бы либеральной демократией) является необходимым условием для достижения вечного мира. Я согласен с этим — но опыт, накопленный с 1989 года, показал, что либеральные демократии сами не вечны: они могут утратить либеральный характер, а порой даже погибнуть.
Истории нет конца — ни в добре, ни во зле.

Апокалиптическое мышление парализует и одурманивает. Как пишет Марк Лилла, оно «способно перепрограммировать мозг даже самых вдумчивых людей и исказить их восприятие до такой степени, что даже надменный плутократ с искусственным загаром может показаться Мессией. Жажда национального спасителя заставляет забыть и Платона, и Аристотеля, и отцов-основателей Америки».

Именно поэтому я хотел бы завершить антиапокалиптическим сюжетом, который, подобно видению Армагеддона, тоже имеет библейское основание: после Потопа Бог обещает Ною и его семье — единственным уцелевшим людям — что больше никогда не станет проклинать землю, но пощадит ее, хотя и знает, что «помышления сердца человеческого — зло от юности его» (Быт. 8:21−22).

Я понимаю это так: Бог больше не несет ответственности за глобальные катастрофы — теперь ответственность лежит на людях. А значит, люди сами ответственны за то, чтобы предотвратить эти катастрофы. И это, в сущности, куда более обнадеживающее послание, чем апокалиптические видения грядущего Армагеддона.

ΤΈΛΟΣ — FINIS.

Литература

  • Берман, П. Террор и либерализм. — Гамбург: Europäische Verlagsanstalt, 2004.
  • Эльчанинофф, М. В голове у Путина. Логика и произвол автократа. — Обновленное издание. Берлин: Tropen, 2022.
  • Фрелих, В.; Мертес, М. Новый конспирационизм. Как цифровые платформы и фанатские сообщества создают и распространяют конспирологические нарративы. — Марбург: Büchner, 2022.
  • Горенберг, Г. Конец времен. Фундаментализм и борьба за Храмовую гору. — Нью-Йорк: Oxford University Press, 2002.
  • Хагемайстер, М. «Северный катехон»: неовизантизм и политический исихазм в постсоветской России. — Эрфурт: Erfurter Vorträge zur Kulturgeschichte des Orthodoxen Christentums, № 15, 2016.
  • Херцингер, Р.; Штайн, Х. Пророки конца времен, или Наступление антизападников. — Райнбек под Гамбургом: Rowohlt, 1995.
  • Хофштадтер, Р. Параноидальный стиль в американской политике. // Harper’s Magazine. — Ноябрь 1964.
  • Левицки, С.; Зиблатт, Д. Как умирают демократии. — Нью-Йорк: Broadway Books, 2019.
  • Лилла, М. Штормовые предупреждения. // The New York Review of Books. — 6 ноября 2025.
  • Лилла, М. Интервью Д. Дрейку. Хтонические силы. // The New York Review of Books. — 18 октября 2025.
  • Люббе, Г. (ред.). Ожидание спасения и террор. Политические религии XX века. — Дюссельдорф: Patmos, 1995.
  • Майер, Х. (ред.). Пути к насилию. Современные политические религии. — Франкфурт-на-Майне: Fischer, 2000.
  • Мандельбаум, М. Взлет и падение мира на Земле. — Нью-Йорк: Oxford University Press, 2019.
  • Маннеман, Ю. Власть в постоянстве: о катехонике Питера Тиля и Карла Шмитта. // Philosophie InDebate. — 2 июля 2025.
  • Мертес, К. SJ. Удержание Антихриста. Заблудшая экзегеза Посланий Павла сегодня. // Stimmen der Zeit. — № 10, 2025. — С. 781 и далее.
  • Вайс, Ф. Авторитарный мятеж. Новые правые и закат Запада. — Штутгарт: Klett-Cotta, 2017.
  • Яблоков, И. Крепость Россия. Теории заговора в постсоветской России. — Кембридж: Polity Press, 2018.

Основные материалы