Однако к 2000-м годам стало очевидно, что процесс идет не так гладко. Появились примеры стран — таких как Турция, Венгрия или Россия — где началось «сползание назад». Долгое время для описания этого процесса использовалась метафора лестницы или термин «backsliding»: считалось, что мы все еще на пути к цели, просто колеса забуксовали и нужно переключить скорость. Но сегодня, на мой взгляд, эта телеология в международной политике окончательно закончилась. Вместо понятной метафоры пути мы имеем огромный вопросительный знак.
Для деконструкции текущего состояния дел я предлагаю опереться на факторы, выделенные немецким политологом Михаэлем Цурном. Начнем с того, что любой порядок — это система, основанная на правилах, иначе он просто не мог бы существовать достаточно долго, чтобы мы успели его описать. Задача международного порядка заключается в поиске точки стабильности, где амбиции и сила отдельных государств находятся в локальном равновесии, чтобы минимизировать риск войн, способных уничтожить саму ткань мировой системы. Сегодня многие говорят о возвращении к эпохе великих держав, напоминая о временах Холодной войны и биполярного мира. Кажется, что у нас уже есть готовый язык для описания противостояния США и Китая, но ситуация сложнее и требует анализа по нескольким ключевым факторам.
Первый критический вопрос касается суверенитета. Традиционно он постулируется двумя путями: либо через де-факто неоспоримый контроль над территорией и монополию на насилие — и тогда с режимом приходится считаться, независимо от его признания, как в случаях с Афганистаном или Северной Кореей. Либо через концепцию признания международным сообществом, где легитимность дает статус суверена. Мы видели попытки сделать акцент именно на признании, как в примерах с Гуайдо в Венесуэле или Светланой Тихановской. Однако в мире, где глав государств можно похищать вертолетами или уничтожать ракетными ударами, сама концепция суверенитета, которая философски неразрывна с концепцией неприкосновенности границ как границ живого организма, подвергается серьезной эрозии.
Второй фактор — это авторитет институтов. Мы наблюдаем его неуклонное падение. Проверочный вопрос здесь прост: может ли международный институт принять решение против воли своих основных участников? Если нет, то остается ли он полноценным институтом или превращается лишь в функциональный инструмент отдельных держав?
Это напрямую подводит нас к третьему фактору — фрагментации. Раньше система претендовала на универсальность, когда одна организация занималась конкретной функцией во всем мире. Сейчас же мы видим тренд на возникновение конкурирующих фрагментов: например, универсальная юрисдикция Всемирного банка сталкивается с амбициями Азиатского банка развития и инвестиций, который реализует альтернативные программы с огромным финансированием.
Четвертый аспект — это институционализированное неравенство и пресловутые «двойные стандарты». Об этом необходимо говорить открыто, чтобы эта тема не оставалась прерогативой одной лишь пропаганды. Неравенство правил заложено в самой структуре, например, в составе Совета Безопасности ООН. И если раньше в этом не видели ничего предосудительного, то события, начиная с Ирака 2003 года и заканчивая сегодняшними конфликтами, заставляют вновь спрашивать: кто принимает решение о превентивных войнах и где находится мандат на использование силы? Причем это касается не только военных вопросов, но и экономики. Индия, будучи одной из крупнейших стран мира, годами пытается увеличить свой вес в международных финансовых институтах, но западные страны блокируют изменение статуса ее голосования, удерживая ее в рамках уставов середины прошлого века.
Инициативы по расширению Совета Безопасности ООН исходят от стран, которые сегодня имеют на это полное право: Бразилия, Нигерия, Южная Африка, Южная Корея. Ключевое отличие нынешней ситуации от эпохи Холодной войны — это появление мощной «средней прослойки». Речь идет о динамичных и крупных экономиках: Индонезии, Саудовской Аравии, Австралии, Канаде. Во времена противостояния двух сверхдержав такого «среднего класса» государств просто не существовало. Сегодня же в международном порядке для них не предусмотрено никакой особой функции, отличной от всех остальных. И требование реформ — это прежде всего инициатива, отвечающая интересам этого нового большинства развивающегося мира.
Пятый вопрос связан с ролью частных игроков. Если в начале 2000-х годов главными нетипичными акторами считались организации гражданского общества вроде Greenpeace или Oxfam, то в 2020-х годах реальным влиятельным игроком мирового масштаба выглядит скорее Илон Маск. Роль транснациональных концернов и большого капитала в создании миропорядка — это принципиально новая реальность, о которой часто забывают в разговорах о «новой холодной войне» между Китаем и США.
Наконец, шестой фактор — это социальная функция международного порядка внутри самих стран. Иногда звучат призывы вернуться к модели Венского конгресса 1815 года, когда великие державы договорились о балансе интересов, что обеспечило Европе несколько десятилетий без больших войн. Однако у того мира была четкая социальная подоплека: это был альянс монархических автократий, созданный для борьбы с социалистами, националистами и любыми внутренними движениями. Поэтому, когда мы говорим о формирующемся сегодня новом мировом порядке, главный вопрос заключается в том, какую социальную функцию он будет выполнять через пять или десять лет.
Важно понимать, что критерии, такие как роль институтов или право на нарушение суверенитета, не зависят от того, в каких конкретно реалиях живет общество. Европа часто забывает, что для большинства регионов мира долгое состояние мира — это скорее исключение, чем правило. Нахождение в состоянии войны или в шаге от нее — обыденная история для многих, но именно поэтому правила нужны всем.
Моя попытка разложить международный порядок на составляющие факторы — это, прежде всего, стремление показать, что вопрос количества «полюсов» в мире не определяющий. Полюсов может быть много или мало, но за внешней формой всегда скрываются более глубокие процессы.
В этом контексте крайне важным представляется влияние искусственного интеллекта. На мой взгляд, социальной функцией формирующегося сегодня международного порядка становится политическое сопровождение гигантского нового рынка, который де-факто принадлежит американским суперпредпринимателям из технологической индустрии. Именно в этом я вижу подлинную подоплеку многих современных процессов, включая давление Соединенных Штатов на Европу. Мы наблюдаем явное противодействие Вашингтона попыткам европейских стран юридически ограничить негативные стороны цифровой экспансии (Digital Services Act и другие подобные инициативы). Таким образом, у миропорядка, помимо сугубо организационных задач в международной политике, появляется дополнительная и очень мощная социальная функция: защита интересов глобального технологического сектора.
Михаил Заботкин: «Ученые смотрят на международное право иначе: если оно срабатывает хотя бы в редких случаях, это уже повод для оптимизма»
Поскольку я специализируюсь не столько на международных отношениях, сколько на внутренней политике, а именно на сравнительных исследованиях автократизации, предлагаю проследить связь между тем, что происходит с либеральным миропорядком на глобальном уровне, и кризисом либеральной демократии внутри отдельных государств.
Для начала важно концептуализировать сам термин «либеральный миропорядок». В науке по этому поводу нет консенсуса, но существует релевантный подход, предложенный такими теоретиками, как Дэвид Лейк и Томас Риссе. Согласно их схеме, мир после 1945 года представлял собой сочетание двух систем. Первая — это Вестфальская система, центральными пунктами которой являются суверенитет, невмешательство во внутренние дела и коллективная безопасность. Ядром этого порядка в системе ООН выступает Совет Безопасности. Вторая — собственно либеральный миропорядок, который отражен в той части устава ООН и заключенных позже многочисленных конвенций, где речь идет о либеральных принципах, нормах защиты прав и свобод человека. Эти нормы применяются как на международном уровне, так и внутри национальных экономик и политических систем.
Отношения между этими двумя порядками всегда были сложными: они одновременно подпитывали друг друга и находились в остром противоречии. Очевидный конфликт здесь в том, что либеральная идея требует от всех стран соблюдения прав человека, тогда как радикально-вестфальское понимание суверенитета настаивает на том, что никто не вправе указывать государству, как ему вести себя внутри своих границ.
За пределами либерального и вестфальского измерений миропорядка, существует и третья логика — политика великих держав. Емкое описание этой логике дал еще Фукидид: сильные делают то, что хотят, а слабые терпят то, что должны. С этой точки зрения коллективные институты и нормы — это лишь декларации, которые постоянно нарушаются могущественными акторами просто потому, что у них есть для этого ресурсы.
Здесь возникает серьезный разрыв между обывательским и научным восприятием. Политики и широкая публика часто полагают, что раз международное право нарушается, значит, оно не работает. Ученые же смотрят на это иначе: если международное право срабатывает хотя бы в редких случаях, это уже повод для оптимизма. Базовая «нулевая гипотеза» в политической науке обычно исходит из того, что правила — это лишь пустая риторика. Иными словами, логика политики великих держав — это состояние международной системы «по умолчанию». Но если мы видим, что призывы соблюдать норму хоть иногда как-то влияют на поведение государств, значит, норма существует. Это можно сравнить с уголовным правом: наличие краж не означает отсутствие закона. Напротив, именно реакция на нарушение подтверждает существование нормы.
В связи с этим полезно ввести академическое понятие лицемерия (hypocrisy) — разрыва между декларируемой приверженностью принципам и реальным поведением. В международной политике лицемерие — в некоторой степени неизбежный элемент. Поскольку либеральный и вестфальский порядки отчасти логически противоречат друг другу, государствам часто приходится нарушать нормы одного ради другого, пытаясь при этом сохранить лицо на риторическом уровне, декларируя приверженность нормам обоих порядков. Проблема наступает тогда, когда лицемерия становится слишком много из-за оппортунистической политики великих держав. Если норма перестает влиять на поведение и используется только как пустое оправдание, система теряет легитимность. Никто больше не верит в правила, и это становится самосбывающимся пророчеством.
С этой точки зрения сегодня мы, возможно, наблюдаем одновременный крах не только либерального, но и вестфальского миропорядков. Возьмем в качестве примера ситуацию с Мадуро в Венесуэле. Американские политики использовали разные риторические стратегии для оправдания действий США: как взывая к нормам либерального миропорядка (борьба с диктатурой), так и вестфальского (угроза национальной безопасности США из-за наркотрафика). Однако если отбросить эти аргументы, то произошедшее выглядит как атака на оба порядка сразу: нарушение суверенитета страны и действие в интересах контроля над ресурсами, а не ради защиты прав человека в Венесуэле или безопасности США.
Важно понимать, что в современной политике почти никто не признается честно в приверженности политике великих держав. Интересным исключением стал Дональд Трамп. Его цинизм для многих выглядит «освежающим», так как он убирает из картины лицемерие и отбрасывает нормы, ставшие пустой риторикой. Возникает вопрос: представляет ли собой благо такой «более честный» мир?
В широком смысле и либеральный международный порядок, и демократия — это проявления политического либерализма. Либеральный порядок отличается тем, что он устанавливает прямую связь между международным статусом страны и ее внутренним устройством. Но сегодня этот порядок стоит перед серьезным вызовом. США, будучи государством-гегемоном, всегда находились в сложных отношениях с созданной ими системой: они поддерживали ее, но сами следовали правилам реже других.
Если США окончательно откажутся использовать свою гегемонию для поддержания либерального порядка, возникает два вопроса. Во-первых, смогут ли европейские страны сохранить его самостоятельно? И во-вторых, нужно ли им это? Долгое время гегемония США была «благодетельной» — они правили при помощи не только силы, но и общих (либеральных) ценностей и институтов, принося пользу союзникам. Теперь, когда правила игры меняются, Европа разрывается между защитой международного права и лояльностью новому облику гегемона. Это наглядно проявилось в реакции на действия США в отношении Ирана: пока одни политики говорили о нарушении права, другие, как канцлер Германии Фридрих Мерц, высказались в поддержку США. Если прежняя версия миропорядка больше не жизнеспособна, европейским политикам предстоит либо придумывать нечто новое, либо признать триумф политики силы. Но в обоих случаях мировой порядок не останется прежним.
Во всем этом важно понимать, что мышление в логике бинарных оппозиций — не лучшая идея. В этой системе координат всегда есть два лагеря: тот, где находитесь вы (и он, конечно же, прав), и все остальные. В радикальных формах это приобретает характер морализаторской битвы «вселенского добра» со «вселенским злом». Напротив, взгляд со стороны политической науки — это не попытка навязать одну единственно верную картину мира, а предложение сменить оптику. Смена угла зрения позволяет увидеть ситуацию иначе и найти более осмысленные решения там, где раньше виделся лишь тупик.
И в этой связи либеральный миропорядок сталкивается со вторым вызовом — изнутри либеральных демократий (в том числе европейских), переживающих подъем политической поляризации и стоящих перед угрозой автократизации. Абсолютная поляризация не оставляет места для компромисса. В такой среде демократия перестает быть привлекательной: если вы считаете своих оппонентов абсолютным злом, а любые их аргументы — чушью, то у вас исчезает всякий стимул отдавать им власть в результате выборов. Именно поэтому поляризация так часто используется для оправдания автократизации и атак на демократические институты.
В отличие от уголовного права, где порядок поддерживают полиция и суды, международные нормы работают в первую очередь через механизм легитимности. Когда государство совершает некое действие на мировой арене, оно сопровождает его риторическим оправданием. Если граждане этой страны не принимают это оправдание, легитимность власти и поддержка правительства падают. В здоровой работающей демократии политики вынуждены соотносить свою внешнюю политику с запросами общества, и это позволяет влиять на их поведение не через «мирового полицейского», а через избирателей, в чьих руках находится вопрос о власти.
Однако в условиях высокой поляризации этот механизм демократической подотчетности ломается. Поляризация работает по логике «от противного»: если мой политический оппонент против чего-то, то я автоматически за, вне зависимости от содержания самого действия. Если общество заранее разделено на два лагеря, поддерживающих или ненавидящих лидера во всем, что бы он ни делал, то содержательное обоснование политики перестает иметь значение. Гражданское общество теряет возможность влиять на внешнеполитический курс, и вертикальная подотчетность исчезает. И здесь возникает главный вопрос, который пока остается открытым: если этот ключевой механизм демократического влияния на международную политику, который должен обеспечивать связь между международным и национальным уровнями либерального порядка, больше не работает, то на чем же может основываться либеральный миропорядок?
