Медиатека -Видео

Пост-коммунистические политические системы и культуры. Ч.2

10 апр. 2019

Другие материалы по темам

Аудиоверсия

Постсоветский транзит. Курс Михаила Минакова ч.2

Куда привел транзит?

Пост-коммунистические политические системы и культуры

Пессимизм последних 10-12 лет, это то, что объединяет всех исследователей транзита. Видимо что-то произошло с нашими обществами - посткоммунистическими, постсоветскими, - что не дает оснований даже для сдержанного оптимизма. Эта тревога, которая усиливается изменениями либеральных режимов, создает в регионах Восточной Европы, Северной Евразии новую динамику, о которой мы должны помнить, знать.

Для меня распад СССР – это не только деструктивный акт, но и акт создания новых возможностей. Здесь и то, и другое. Распадается большая страна - возникают новые страны. Но когда мы говорим об этом возникновении, нужно оставаться реалистом. Нельзя забывать, что в эти новые политические единицы входит старое общество. Советское общество начинает жить в 15 признанных и 4 непризнанных республиках в 1990-е годы (6 непризнанных на сегодняшний день). Период 1990-х – это период новой креативности. А политика и есть креативность. Политика, прежде всего, это страсть и воля. И она будет либо гражданская, либо националистическая, либо имперская, но она всегда будет выражаться в определенных формах креативности людей и групп людей.

Для меня важны два вопроса. Первый: что было создано на постсоветском пространстве в политических терминах, в терминах политической креативности? И второй: как содружество независимых государств стало «совражеством»? Содружество было скорее имитационным проектом, имитацией интеграции. «Совражество» - очень большой проект, в который наши бюджеты вкладывают от 3 до 5 % ВНП каждый год. Огромное количество страсти и воли граждан, элит и обществ.

Несколько понятий, о которых мы будем говорить.

Политическая система. В традиционных учебниках определение будет звучать так: «Набор формальных институций и их отношений». Но это не верно. Будет огромной ошибкой, если мы будем смотреть только на формальные институции. Напомню, институции, это набор правил, которые работают. Они могут быть записаны, или не записаны. Главное, что мы их выполняем: мы своей жизнью подтверждаем их наличие. Поэтому я немного уточню это определение: набор формальных и неформальных институций. Эмпирический анализ политических систем, которые существуют с 90-ых годов, показывает, что неформальные институции становятся все более и более важными.

Политическая культура. Это термин, в котором мы говорим о подходах, верованиях, эмоциях, ценностях, практиках, которые дают смысл политическим процессам в определенном обществе; придают базовые мотивации и правила поведения в определенной политической системе; формируют политические идеалы и действующие нормы основных политических акторов. И это очень важно: разорвать систему и культуру. Если мы концентрируемся только на системах – мы теряем много смыслов. Только на политических культурах – возникает вкусовщина и теряются факты. Поэтому важно совмещать в нашей беседе оба аспекта. При этом не будем забывать, что существуют еще два элемента в политическом анализе, которые мы вынесем из сегодняшней беседы. Это макрополитический анализ, который рассматривает политическую конкуренцию (кто, с кем, как; малые и большие группы). И еще один аспект - то, как происходит принятие решений, чьи интересы принимаются во внимание, чьи не принимаются?

Государство. 1990-е – это создание новых государств. В данном случае мы будем говорить о функциональном подходе. 4 набора основных функций, которые определяют государство:

- Монополия на легитимное использование насилия вовне (определенная группа людей устанавливает монополию для защиты от внешней угрозы).

- Монополия на легитимное использование насилия внутри (определенная группа людей устанавливает силовой контроль за населением и возможными соперниками внутри страны).

- Административный контроль. Предоставление эксклюзивных услуг населению (административных, правовых, судебных) при помощи распределения власти между центральными и местными органами.

- Сбор налогов и контроль за доступом ресурсов.

Это 4 базовых функции. Есть пятая, дополнительная, она связана скорее с признанием (признанное/непризнанное государство), мы о ней говорит не будем, сейчас это не важно.

Формальные и неформальные институции

Формальные – это открыто задекларированные и кодифицированные правила, установленные путем официального санкционирования современной политической системой.

Неформальные институции – правила, которые сформулированы, практикуемы и сообщены без официальной санкции. Очень часто это догадки. Смутные терзания, сомнения. «Верен ли я моему патрону – или я сейчас его кину?» «В теме я, или в доле?» Ты никогда до конца не знаешь. И вот эта невнятность, эта теневая сторона институций – она, тем не менее, эффективна и регулярна. Эти правила укоренены в широко распространенные ожидания общества. Вы приезжаете в село или в маленький городок с избирательной программой, а вас о программе и не спрашивают. «А когда вы дорогу перестроите?» «А сколько Вы дадите на детский сад?» И вот эти ожидания, они совершенно другого рода. Они связаны с тем, что мы называем дефицитом гражданской культуры. Неформальные институции – это не так согласованные ценности, как общепринятые ожидания.

Когда мы смотрим на соотношение формальных и неформальных институций, то можем видеть, как в каждой политической системе они могут враждовать друг с другом, делать эту политическую систему неэффективной, а могут, наоборот, сделать более эффективной и процветающей. Эффективные формальные институции могут дополняться неформальными. Например, набор клубов, которые существуют в Лондоне и Вашингтоне, где интеллектуалы и политики общаются неформально. Они способствуют распространению самых интересных, свежих идей. Мне приходилось выступать в таких клубах, и я видел, как политики испытывают определенный голод к новым идеям, к новому пониманию. Что выльется потом в парламентских дебатах, или в политических решениях правительства, или какого-то министерства. С одной стороны, это совершенно неформальный институт, откровенная, закрытая дискуссия, но тем не менее она потом приведет к публично-правовым актам. В данном случае неформальные институции срабатывают в пользу эффективности формальных.

И неэффективные. Ситуация, когда есть набор институций - например, корпорации, которые проводят через свои группы зависимых депутатов определенные решения, противоречащие писаному праву. Вы можете посмотреть на Госдуму РФ, на Верховную Раду Украины, на парламент Грузии: часто поведение депутатов в этих парламентах (от тоталитарных до олигархических режимов) совершенно не соответствует записанным правилам, противоречит Конституции, регламенту. Из киевской жизни можно взять голосование за один и тот же законопроект 5-10 раз – пока спикер не наберет необходимое количество голосов. Это обычная практика.

Неэффективные формальные институции возникают, когда неформальные институты их подменяют. Например, администрация президента (и мы о ней будем говорить). Это постсоветская инновация, реальный теневой орган, который можно назвать настоящим правительством, но это и настоящий парламент. Те, чей голос, чей интерес имеет вес, приходят туда и там происходят настоящие дебаты, дискуссии, диалог. Таких «граждан» - корпоративных или индивидуальных – очень мало, меньше процента, но именно они влияют на повестку дня и принятие решений. Историю президентской администрации можно написать, как историю института, который сразу опишет истории около 20 государственных (признанных и непризнанных) образований на постсоветском пространстве.

Что мы называем посткоммунистическим транзитом? Вообще, само слово «переход» очень оптимистично. Подразумевается, что переход состоялся, что есть изменение: качественное, огромное. Это оптимистическая теория развития посткоммунистических обществ на Балканах, в Центральной Европе, Западной и Северной Евразии, Восточной Европе. Предполагается, что есть советская девиация, отклонение от «нормальности» - и есть определенная нормативная модель развития любого общества; и мы переходим от этой девиации к исторической нормальности. Эти верования и среди политических деятелей, и среди интеллектуалов были очень влиятельны. Если политика – это страсть и воля, значит мы берем какую-то идею и делаем ее реальностью. Этого не произошло, реальностью надежда не стала, «транзит» не состоялся. И тогда в начале 2000-ых годов вы сможете услышать, как интеллектуалы и политические деятели начинают переходить от слов «транзит», «переход» к чему-то более скромному. К слову «демократизация». Если «транзит» предполагал, что поменяется общество: экономика, культура, политика, - то теперь говорят: «Нет. Наверное, только политические институты становятся более демократичными, более инклюзивными».

Но уже в 2006-2008 годах возникает теория патрональной политики, которая совершенно скептична и говорит: «Нет, ребята, вы за 10-15 лет построили полицейский режим». Да, с большим участием части общества в принятии решений, но и только. А как это общество живет? Как граждане (или те, кто мог стать гражданами, население) отказывается от свобод гражданских? По каким поводам и как оно существует, как оно понимает эту плохо понимаемую и плохо описываемую на тот момент политическую, социальную реальность? И вот возникает теория патронализма, которая говорит о том, что неформальные институции задают тон, уничтожают гражданскую культуру и угрожают развитию демократии. Что такое патрональная политика? Это обозначение политики в обществах, где индивиды организуют свою экономическую и политическую жизнь на основании персонализированного обмена благ и наказаний посредством широкой сети знакомств и связей. Работают только персональные связи. Демократия, верховенство права предполагают абстрактные ценности. Правила, которые работают для всех. Не важно, кого я знаю. Важно, кто я есть и какие у меня права. Их реализация должна происходить через определенные институции. В данном случае подмена официальных институций демократии происходит через патрональные или патрон-клиентские сети или кланы.

Балинт Мадьяр1 предлагает немножко другой термин: «мафиозное государство». Мафия (или клан) в его определении, это «политическая усыновленная семья». Это родственные отношения. Мое отношение к моему патрону – это как я к папе должен относиться, или к маме. И моя лояльность построена не на Конституции, не на правах гражданина, а потому, что мы или земляки, или родственники, или учились вместе. Каким-то образом я вошел в этот клан, я был инициирован. И эта связь остается на всю жизнь, если я ее не прерву через неправильные действия: начну качать права, или украду больше положенного.

Нужно прислушиваться к социальной реальности, поэтому мы берем жаргонные слова и используем их, как термины. Крайне важные термины для понимания таких систем: «находиться в теме» и «находиться в доле». Если ты находишься «в теме» – ты вообще ничего не получаешь. Выполняешь правила клановой жизни, но не получаешь от этого прямой выгоды. Если вы уже достигли такого уровня в иерархии клана, что вы «в доле» – получаете определенную долю. Вы уже получаете от этого выгоды, а не только наказания. И если патрональная политика побеждает в определенной политической системе и политической культуре, абстрактные принципы и правила (идеологии, права) оказываются крайне низко влиятельны. Нужны сверх усилия, чтобы отстаивать конституционные права. Слава богу, есть ЕСПЧ, но это уникальные случаи, которые крайне мало влияют на нашу правовую и политическую культуру. Также в патрональной политике высока влиятельность неформальных иерархий «патрон-клиент».

Теперь перейдем к исторической части. Я назову 5 основных периодов. Если мы будем рассматривать отдельно 15 республик, которые стали независимыми государствами, то периодизация немножко смещается: кто-то пытается писать историю России или Латвии по президентам, или по каким-то другим событиям. Но когда мы берем региональную оптику – возникают эти 5 периодов, которые играют роль во всех бывших советских республиках, новых независимых и непризнанных государствах.

Новая постсоветская история начинается для Москвы с 1988 года, для постсоветского пространства с 1989 года. 1988 – первые прозрачные демократические выборы. 1989 год – работа нового Верховного Совета СССР и влияние на столицы республик. Например, демократизирующее влияние перестройки на Киев – это конец 1989 года. Вы можете взять основную прессу того времени и увидеть, что где-то с ноября-декабря 1989 года радикально меняются открытость, рациональность и влиятельность дискуссии в основных республиканских газетах. С довольно закрытой советской на новую, отчасти либеральную, отчасти националистическую или национал-демократическую повестку дня. В Грузии, в Тбилиси это происходит немножко раньше. Потом, позже, это доходит в области (1990 – начало 1991). Затем 1991 год. Между августом и декабрем происходит распад. Все заканчивается в Алматы протоколом, который свидетельствует о распаде СССР, возникновении СНГ, основная роль которого на тот момент: помочь мирному разводу республик и решить вопрос с ядерным оружием. Именно СНГ является собственником ядерного оружия. Это очень важный момент - не Москва. Пройдет еще 7 или 8 месяцев, прежде чем у Ельцина появится право контролировать «ядерный чемоданчик». Окончательно переговоры закончатся только в 94 году Будапештским меморандумом, который гарантировал неприкосновенность бывших административных и новых государственных границ в СНГ.

Период между 1991 и 1994 – это как раз период создания новых государств и экономик. Период создания из ничего экономики. Из ничего создается то, что создается из воли, из страсти. И люди бизнеса были «чемпионами». Это мог быть «тяжеловес» в экономике. Это могла быть учительница из моего села, которая бросила работу в школе (а это была стабильная работа и определенный авторитет сельского учителя) и стала челноком: ездила в Польшу, или в Грецию, или в Турцию. Привозила две сумки одежды, продавала ее на рынке, ради того, чтобы семья выжила. Муж слишком консервативен, двое-трое детей. Женщины берут на себя эту роль. Если смотреть статистику: челноки начала 90-х это женщины, до 80 процентов. Женщины, которые, может быть, меньше готовы к рисковым операциям; они идут в малый бизнес. И удар распада экономики берут женщины на себя. История постсоветского бизнеса тоже не написана. Мои магистранты и магистрантки писали работы по ранним периодам. Это скромные работы, но они показывают эти статистические выкладки: в начале 90-х происходит не только сексуальная революция (когда мы к телу иначе относимся, к семье иначе относимся), но еще и феминистическая революция. Женщины берут на себя гораздо больше новых прав, которых не было в советских условиях: это экономические права, экономические свободы.

Затем период с 1994 по 2000. Он связан с усилением государств и развитием патрональной политики. Шок от распада Союза и появления новых возможностей проходит. К 1993 году в большинстве республик возникают олигархические фигуры, олигархические кланы. Они еще не задают тон в 93-ем. Скажем, в этом году в Киеве уходит премьер Кучма, он начинает бороться за президентский пост, и первым и.о. премьера, первым олигархом во власти оказывается Ефим Звягильский2. Фигура легендарная, очень интересный человек, красный директор самой большой донбасской шахты. Он становится премьером, точнее, исполняющим обязанности - и за ним уже есть клан, в который входят как красные директора, так и криминальные фигуры, так и новый бизнес. Это бурлящий котел, он еще не кристаллизировался. Кристаллизация произойдет в этот период между 1994 и 2000. Открытость политики сворачивается.

Открытость/закрытость систем можно увидеть на этом графике. Есть взаимозависимость с тем, как новые общества относятся к компартии. Таджикистан и Узбекистан быстро закрываются, оставляя сети компартии нетронутыми; просто подменяя местное ЦК индивидуальным управлением. И партия становится основой нового государства. В других (как в Украине, Грузии) уже в сентябре 1991 года появляется запрет на компартию СССР. 4 сентября в Киеве суд принимает решение закрыть КПСС. Через 2 года возникнет новая компартия в Украине, но это уже компартия Украины, а не Советского Союза. Естественно, масса имущества отнимается. Если мы посмотрим, как влияли гражданские войны мы увидим, что в Азербайджане, Грузии, Молдове, Таджикистане, Абхазии, Карабахе и Приднестровье первичный конфликт быстро сворачивает возможности для открытой, инклюзивной политики. В Грузии, в Молдове вы увидите: когда начинает спадать активность военных действий – инклюзивность политики вырастает. В Таджикистане вялотекущая гражданская война поддерживает закрытость политики очень долго. В Молдове с Приднестровьем с быстрым прекращением активных военных действий открытость политики становилась значительной. В непризнанных государствах, как правило, политика крайне закрытого типа.

К 2000-му году у нас есть режимы, которые мы можем называть «полицейскими государствами». Полиция становится сильнее криминалитета. Так называемых «ментовских» городов, где полиция контролирует официальные и теневые структуры, становится все больше в России, Украине, Казахстане. Набор бандитских городов уменьшается. В этот же момент, к 2000-му году, возникают основные крупнейшие олигархические объединения, кланы. Если мы возьмем 10 самых значительных российских олигархов, мы увидим уже к 2000 году, кто выиграл в десятилетие войны между олигархами. 8 из 10 пришли из Академии Наук (видимо, социопаты советского периода гнездились не только в криминалитете, но и в науке); 1 из культуры (условно) – это Гусинский; и один из криминалитета. В Украине 4 - из криминалитета, 4 - красные директора, 2 - из науки. Возникает очень интересный эффект постсоветской олигархии, в том числе и в культурном плане. Откуда берутся олигархи? Какие были важны личные качества человека, чтобы стать им? Вот, социопатия, как один из основных элементов.

В период между 2000 и 2008 годом – доминирование патронального государства. И это доминирование уже разделяется на 2 основных формы: либо пирамида (когда одна пирамида управляет), либо конкурентный авторитаризм (когда в стране несколько пирамид). Властная вертикаль возникает, как своего рода инновация, постсоветская креативность этих пирамид. Когда мы говорим о пирамиде – это условно. Есть центральная фигура (или набор фигур), которая может быть официально санкционирована, или не санкционирована. Если взять режимы Путина или Лукашенко – фигура наверху официально санкционирована. Если мы говорим о пирамиде современной Польши (она пока очень шаткая и дай бог, чтобы она не сохранилась), она не достроена, но тем не менее, фигура, которая ее возглавляет (это Качиньский) –официально не санкционирована. Или, например, Орбан3 – официально санкционированная фигура на верхушке пирамиды.

Для того, чтобы создать пирамиду, нужно было придумать новые механизмы и новые институты. Один из них – это президентская администрация. Нужно было создать очень умный, мудрый клан. Негативная по отношению к свободе креативность привела к тому, что возникли умные авторитаризмы. Они могут предвидеть, они изучают общественное мнение, они изучают все группы, которые могут их подорвать. Они уничтожают гражданский дух, очень эффективно подминают под себя СМИ, вовлекают в себя органы местного самоуправления и гражданские организации. Необходим опыт 30 лет, чтобы научиться так действовать. Так, чтобы эту пирамиду было очень сложно свалить. Но, кроме пирамиды, властная вертикаль — это инновация. Как её выстроить? Как подорвать наследие перестройки и первого (постсоветского, революционного) периода? А это декоммунизация, которая произошла в перестройку и в ранний период независимости; разрыв центральной власти и местных органов; создание независимой судебной ветви; создание легислатуры и исполнительной власти.

Очень важно сохранять трезвость и фокус в этой постсоветской инновативности. Почему чекисты выигрывают? Что было в группе чекистов, в кооперативе «Озеро» такого? Почему на этих людей запрос возник? Нужна была чеченская война, нужна была ресурсная экономика (для того, чтобы понадобились люди, которые могли организовать добычу, доставку, продажу; их было очень мало и это оказались чекисты). В этом плане интересна теория Александра Эткинда4. Если советский опыт построен на том, чтобы контролировать чекистов, контролировать госорганы через систему партии, то в постсоветском пространстве партия уничтожена, а чекисты начинают играть роль своего рода клана. В данном случае, нам надо посмотреть на то, что выдумано в этом постсоветском пространстве. Либо строится пирамида, как властная вертикаль - либо властная вертикаль конкурентная. Когда есть несколько кланов, которые между собой будут конкурировать, и каждый из них, если он выиграет в конце концов, построит эту пирамиду.

В чем смысл клана? В том, что он будет захватывать часть судебной власти: если я успешный клановый предприниматель, то я буду контролировать 2-3 суда, фракцию, несколько министров, несколько мэров. И вот это вам маленькая модель в миниатюре будущей пирамиды. Но мои конкуренты контролируют другой суд и другую фракцию, и мне постоянно нужно с ними договариваться. Вот это модель Украины, или Грузии, или Молдовы. Там сосуществование этих кланов приводят иногда к моменту, когда одна группа захватывает основные центры власти. Скажем, во времена Януковича в 2010 году они оказываются в большинстве в Раде: президентская власть, премьер-министр, кабинет министров почти полностью их. И в конце года меняется Конституция на президентскую модель. 90% местных советов после местных выборов оказываются в их руках. Возникает почти пирамида. Как признак этой вертикали выступает Партия регионов, партия власти. «Партия власти» - тоже постсоветская инновация. Мы можем говорить, что она ориентируется на компартию, но партия в СССР прошла свою историю: был опыт контроля за генсеками, есть структура ЦК, есть структура Политбюро. То, чего нет в партиях власти.

В моменты, когда эти пирамиды распадаются, есть 12 (максимум 18) месяцев, когда вы можете перестроить систему и не позволить кланам вернуться. Об этом говорит советский, грузинский опыт. В украинских условиях у нас это не получилось два раза, но в принципе, опыт есть. И после Евромайдана мы зашли гораздо дальше, за 18 месяцев.

Последний период начинается с 2008 года. Динамика в пирамидальных и конкурентных авторитарных системах требует конфликта. Когда внутри возникает все больший и больший позыв к милитарности. С 2008 года по сегодняшний мы видим милитаризацию постсоветского пространства, возможно даже посткоммунистического. Если вы посмотрите на бюджетные отчисления на оборону, если вы посмотрите на уровень языка ненависти, который использует не только пресса, но и лидеры, элита в своих речах - вы увидите, насколько велики за 10 лет инвестиции в инфраструктуру войны. Мы становимся регионом войны. Тенденция идет к тому, что при огромных отчислениях на инфраструктуру войны мы почти не занимаемся инфраструктурой мира. Наша Школа - единственный более-менее стабильный проект, из известных мне в нашем регионе, который инвестирует в мир в Восточной Европе. Это уникальность Школы. Есть еще несколько фондов, которые пытаются что-то делать на уровне ученых, на уровне элит, депутатов. Работа на уровне отстраивания горизонтальных связей минимальна. Если сравнить инвестиции в эти две инфраструктуры, перевес в войну огромен.

В Восточной Европе транзит привел к тому, что мы начинаем воевать между собой. То, что столетиями запрещалось; те политические структуры, которые здесь существуют, грубо говоря, с 18 века – они противодействовали войне между народами на этой территории. Теперь политические структуры работают на военизацию, на воплощение этих войн. Почему-то так оказалось, что мы больше инвестировали своей креативности, своих фантазий, своих умений, своей жизни в неформальные институции. Которые рано или поздно приводят к несвободным режимам в виде пирамиды или клановых республик и дают следующий уровень динамики: войны между этими странами, этими организациями. И попытки минимизировать конфликты на этой территории минимальны. Советский период и испуг от войн на Кавказе, он показывает, что элиты активно начинают не только строить свои государства, но и пытаются найти такие правила регионального сосуществования, которые не будут приводить к войнам. К 1994 году, к моменту Будапештского меморандума, кажется, нашли баланс. Россия забирает остатки советского вооружения, а Украина, Казахстан и Беларусь получают подтверждение неприкосновенности границ. По умолчанию это означало, что и остальные административные республиканские границы становятся государственными границами. Новых сепаратистских проектов до 2014 года не было. Россия сконцентрировалась на борьбе со своим собственным сепаратизмом, в Украине удалось преодолеть крымский сепаратизм в 1994 году. С этого момента существует стабильный мир до 2008 года. И затем эта поломка и этот сигнал, который пропустили: казалось, что это только конфликт между двумя режимами. Все попытки балансирования в регионе были крайне неуспешны. Тот факт, что нет инфраструктуры для диалога элит на данный момент, показывает, насколько СНГ было неэффективной организацией.

На этой карте (это приблизительно 2009 год)можно посмотреть, как постсоветские государства сорганизовались: Балтийская ассамблея, Евразийский экономический союз. И далее Грузия выходит из союза, Балтика уходит и т.д., в центре оказываются Беларусь, Россия. Так или иначе, я подвожу к тому, что происходит процесс, который Генри Хейл5 померил в виде упадка свобод на территории постсоветского пространства. Если мы возьмем за отправную точку 1991-92 годы, это был самый свободный в политических терминах период. Дальше - постепенное ухудшение. Есть колебания, которые задаются тремя странами. Кто пытается прервать все время упадок политических свобод? Грузия, Украина, Молдова. И еще Кыргызстан. Сейчас интересна Армения, будем смотреть, но не факт: опыт показывает, что попытки цветных революций не приводят к длительным эффектам. И еще раз: всегда возникает надежда. Каждый раз, когда происходит такая попытка революции, я (зная все риски, к которым приводят революции) всякий раз отношусь с надеждой. Потому, что есть 12 месяцев на то, чтобы установить эту свободу, на то, чтобы возникла не клановая республика.

Есть определенные общие черты и различия. Общие черты для всего постсоветского пространства – сила неформальных институций. Общая политическая культура, в которой даже досоветский, не только советский опыт дает о себе знать. Досоветский опыт тоже нужно изучать. И он может быть не только пугающим. Опыт февральской революции и республик, которые возникли в результате (Финляндия, Балтийские республики, Польша, краткий период в Украине, Грузии и Молдове) – это опыт, который нельзя сбрасывать со счетов. Если вы перечитаете выступления лидеров Украины, Молдовы в начале 1990-х годов, вы увидите, что они возвращаются к опыту февраля. Это очень интересно. Новая буржуазная гражданственность - тоже важный элемент. Еще одна общая черта: циклы попыток от догоняющей модернизации к самоизоляции. Несколько циклов прошла Украина, Грузия, Россия.

Различия. Сила формальных институций в разных странах разная. В Украине традиционно формальные институции слабы. В России есть институции, которые крайне сильны: спецслужбы, например (несмотря ни на что, это формальная институция). Второе: влияние советского опыта. Где-то он меньше, где-то он больше, но даже в прекрасной Латвии президент два года назад позволила себе отчитать журналиста. Журналист говорит: «Латвия, ее постсоветское развитие…» Она прерывает вопрос: «Так, идите в туалет и помойте с мылом рот. Мы не постсоветская страна». Такое выражение может себе позволить именно лидер постсоветской страны, она таким образом подтвердила тезис. Но, важно, что влияние постсоветского опыта все-таки варьируется. Третье: доступ к природным ресурсам. «Ресурсное проклятие» нас тоже сильно отличает. Далее, характер участия в глобальном рынке. Из бывших советских республик Россия претендует на роль полуцентра в межсистемных терминах; периферия всё остальное; непризнанные государства - государства-изгнанники, которые хотят стать периферией, для них даже такой статус является желанным. И получается, что мы пришли к довольно бедным, крайне неравным обществам, обществам с низким доверием и высоким милитаризмом. Тем не менее, нельзя забывать и о достижениях. Возникла конкуренция и готовность к конкуренции, которая (хотя и постоянно подрывается) стала частью и политической культуры, и политических систем. Конкуренция на выборах, конкуренция в судах, в местном самоуправлении, в малом бизнесе. В некоторой степени конкуренция, конкурентные практики стали частью нашей жизни. Это очень важно, это достижение. Следующий шаг в развитии свободы на наших территориях возможен на основе именно этого опыта. Но не забываем, что политические системы, которые возникли, умеют адаптироваться и к войнам, и к конкуренции. Клановая логика очень сильна.

На этом я закончу, спасибо за ваше внимание.


1 Балинт Мадьяр - венгерский политик, социолог, депутат парламента и министр; один из основателей и лидеров Альянса свободных демократов

2 Ефим Звягильский - украинский политический деятель, исполняющий обязанности премьер-министра Украины в 1993-1994 гг., единственный депутат Верховной рады Украины всех созывов

3 Виктор Орбан - премьер-министр Венгрии с 1998 по 2002 год и с 2010 года; лидер партии Фидес

4 Александр Эткинд - советский психолог, впоследствии британский и американский культуролог, историк культуры и литературовед; профессор русской литературы и истории культуры в Кембридже; профессор Нью-Йоркского и Джорджтаунского университетов; автор статьи «Петромачо, или Механизмы демодернизации в ресурсном государстве»

5 Генри Хейл - политолог, профессор Университета Джорджа Вашингтона