библиотека статьи

В Москве прошла вторая ежегодная конференция “Российские реалии: государство, социум, гражданское общество”

14-15 декабря 2019 года в Сахаровском центре проходила вторая ежегодная конференция “Российские реалии: государство, социум, гражданское общество”, организованная Сахаровским центром, Обществом “Мемориал” и Аналитическим центром Юрия Левады.

Программа конференции

Выступает Кирилл Рогов. На сцене сидят (слева направо): Борис Грозовский (с плакатом), Наталья Зубаревич, Максим Трудолюбов, Константин Гаазе, Леонид Гозман. Автор фото: Наталия Демина

Впечатления Леонида Никитинского, опубликованные в "Новой газете":

Мои впечатления от конференции наложились на воспоминание о просмотре в «Новой» двумя днями раньше документального фильма «Фигуранты» с участием таких же молодых лиц — участников летних акций и их друзей. Это первое, что мне кажется важным сказать: эти два круга — уже немолодых завсегдатаев «Сахарницы» и юных «протестантов» — наконец, пересеклись, и не механически, а на почве обсуждения общих для обоих смыслов. Это — достижение организаторов дискуссий: Сергея Лукашевского и Бориса Грозовского.

Смыслы, в свою очередь, были заданы не слегка взвинченными правозащитниками, что до сих пор было характерно для этой площадки, а экспертами. Рука по инерции потянулась написать: «без скидки на возраст», но «взрослая» снисходительность, пусть даже имеющая основания в виде опыта, лишь оттолкнула бы пришедшую образованную (и в известной мере самонадеянную) молодежь. Но эксперты самого высокого уровня — Кирилл Рогов, Наталья Зубаревич, Лев Гудков, Алексей Левинсон, Элла Панеях, Константин Гаазе и другие — говорили о потенциале и перспективах протестного движения на академическом уровне, а условная «молодежь» была представлена как раз «изучаемыми объектами», в том числе ОВД-Инфо и «зелеными».

Социологи утверждают, что непосредственного и взрывного продолжения летних московских протестов ждать не стоит. Притом что такие всплески, порождаемые различными поводами в разных (очень разных) регионах, начинают координироваться на личностном уровне, число их участников все еще ничтожно, не считая Котласа, где на митинг против строительства мусорного полигона в Шиесе при 60-тысячном населении вышло почти 10 тысяч человек. Большая часть населения по-прежнему ориентирована на решение собственных проблем поодиночке, да и стратегия власти в борьбе с активизмом строится не столько на пропаганде патриотизма и наращивании мускулов, сколько на атомизации общества, пресечении любых несанкционированных коллективных, в том числе и вполне безобидных, действий.

Среди множества поднятых проблем мне показался интересным разговор о «точках входа», которых становится все больше и которые создают мультиплицирующий эффект. По мнению экспертов, граждане испытывают известное отвращение к политике и готовы «выходить на улицу» по тем поводам, которые не кажутся им «политикой». С другой стороны, чтобы преодолеть свою инертность и выйти, требуются «жизненно важные показания». То и другое мы видим в случаях «мусорных протестов», что и объясняет эффект Шиеса.

Однако, единожды примкнув к протестующим, человек начинает лучше понимать, что и как устроено в государстве и обществе — например, что «мусорная» и едва ли не большинство других проблем оказываются обратной стороной того, как устроено (правильнее — разгромлено) местное самоуправление. А когда появляется Росгвардия, от «политики» уже просто некуда деться.

Координатор ОВД-Инфо Леонид Драбкин рассказал, что летние события привели в это движение сотни новых волонтеров и доноров — для них точкой входа стало задержание и привлечение к ответственности их родственников (чаще всего детей) и друзей. Оказавшись «внутри», эти люди с удивлением понимают, что стали «врагами системы» или что система теперь их таковыми считает. Благодаря растущей координации и обмену опытом между участниками разных протестных эпизодов растет не только количество, но и «качество» таких людей в смысле понимания ими тех самых «российских реалий».

Наконец, я обратил внимание на вступительное слово директора Сахаровского центра Сергея Лукашевского об Андрее Дмитриевиче Сахарове, посвященное 30-летию со дня его смерти. И тут опять вспомнился просмотр «Фигурантов» в «Новой» и лица «детей» — вроде бы таких же, какими были и мы, а с другой стороны, как будто не таких. А ведь они чем-то схожи именно с Сахаровым. Невозмутимый в силу знаний и образования, он ведь не был ни правым, ни левым (различие, во много теряющее смысл сегодня), он даже не был и диссидентом в том смысле, что борьба против «системы» вовсе не была его целью. Тогдашняя «система» сама сделала его таким. Да, это их герой.

Выступает Сергей Лукашевский. Автор фото: Andrew Rushailo-Arno

Краткий пересказ некоторых тезисов выступлений в изложении одного из организаторов конференции Бориса Грозовского (телеграм-канал EventsAndTexts):

Кирилл Рогов:

При такой экономической динамике вас (полит режим) не будут любить просто так. Вы кого-то должны сажать в тюрьму. Удастся ли авторитарная трансформация, транзит к авторитарной гегемонии?

Кирилл рассмотрел 6 факторов, которые могут на это влиять.

1. Экономическая динамика не способствует авторитарной трансформации: вспыхивают протестные настроения).
2. Доля ресурсной ренты в ВВП (снижается с начала 2000-х) - маловата для устойчивых авторитарных режимов.
3. Международный контекст - способствует утверждению авторитаризма: развитый мир «в раздрая».
4. Но в России нет традиционного общества, традиционных ценностей.
5. Политическая культура - поддержка идеи «сильного лидера». Тут мы чемпионы.
6. Информационная среда - не способствует (проникновение интернета). Факторы не дают однозначного ответа. Нет институциональных условий ни для авторитаризма, ни для перехода к демократии. Но насколько велика субъективная решимость лидеров сделать это?

Наталья Зубаревич:

Главная тема ближайших лет в экономике: будут ли раскулачивать Москву? Доля Москвы в платежах налога на прибыль, уплачиваемая консолидированными группами, превысила 20%.

Леонид Гозман:

Президента можно не любить. Национального лидера не любить нельзя. Но потом ощущение праздника ушло, и нацлидер стал всего лишь командиром осаждённого гарнизона. Далее - уход от реальности: вместо великой России - великие иллюзии: наркомания как суть политики. Вокруг - вечные враги. Вместо жизни в реальном мире - поиски духовного превосходства.

Все это будет работать, пока у нации есть ощущение удовлетворенности полит успехами. Плюс - разочарование нации в вожде как в любимом мужчине (старение, обманы). Но и вождь разочарован: произошло изменение его субъективного мира. От позитивных ожиданий к «все враги и обманывают». От естественной вестернизации - к особому пути. Феноменология невроза (отторжение реальности) воспроизводится на уровне целой нации, во внешней и внутренней политике государства.

Никита Петров (Мемориал):

Нынешнее государство - странный гибрид царского с советским. Наши учебники не сообщают, что нападение СССР на Польшу было результатом предварительного сговора с Гитлером, а за нападение на Финляндию страну исключили из Лиги наций. Общая политика: замалчивать наши преступления (против своих и других народов) и педалировать преступления, совершенные против нас. Но зачем стесняться в оценках этих преступлений, если они даны ещё при Хрущеве? Делать это заставляет новая идеология, основной постулат которой: государство всегда право. А «негативизацию российской истории» продвигают наши западные враги.

Татьяна Честина (движение ЭКО):

Протесты против московского мусора - не только экологические. В них есть и антиколониальный пафос. Поэтому в регионах мне бывает стыдно признаваться, что я из Москвы. И здесь очень важна гражданская солидарность- показать, что мы такие же, как они, что мы не поддерживаем «мусорную» политику московских властей.

Элла Панеях:

Вы помните время, когда все уже отремонтировали свои квартиры, но в подъезд войти было ещё невозможно? Потом это исправилось. Так мы начали подниматься по ступенькам пирамиды Маслоу. Начался бум психологического образования, просвещения. Люди начали читать книги об устройстве окружающего мира, в целом менее травматичными становятся отношения в парах.

Общество начинает жить постмодернистскими ценностями, быстро догоняя западные, где эта модернизация неспешно шла с 1960-х. Государство очень сильно отстаёт в развитии. Отсюда помешательство государство на угрозах: государство тоже гуманизируется, но медленнее. А общество очень сильно и нервно реагирует на ситуации, в которых из государства лезет архаика (напр, ситуация с лекарственным снабжением).

Повышающаяся репрессивность государства - ответ на это расхождение потенциалов. У него клинч - ему надо подавлять политическую и гражданскую мобилизацию. Потенциал усиления репрессивности огромный, а других средств нет. Увеличить раздачу лекарств можно, но при этом сильно увеличивается бюрократическая нагрузка на получателей «госпомощи». Они недовольны. Государство недоумевает: «какие протесты, мы же увеличили раздачу лекарств! Ну это точно американцы инспирировали!» И увеличивает репрессии.

Выступает Андрей Захаров

Выступает Андрей Захаров. Автор фото: Andrew Rushailo-Arno

Андрей Захаров:

Низовая организация в России всегда была очень сильной. Но общины обслуживали интересы центральной власти, решая задачи, которые ставило перед ними государство. Это было ноу-хау Российской империи. В итоге право на самоуправление оказалось обязанностью. Оно стало службой не местным интересам, а государству. При коммунистах ничего не изменилось.

В последние десятилетия, сокращаясь ресурсную базу МСУ, государство все больше наделяет его госфункциями. И задачей быть громоотводом, если что-то происходит. Сворачивать или ущемлять МСУ при Путине даже не пришлось: эти органы как были, так и остались придатком госвласти. МСУ раздавлено вертикалью власти.

Муниципалитеты сегодня не столько предоставляют населению услуги, сколько следят за предоставлением госуслуг, перекладывая все на господрядчиков. Может быть, Россия навсегда опоздала с общинным самоуправлением?

Дмитрий Рогозин:

Вопросы о доверии к власти - не из жизненного мира стариков. Ее просто нет рядом. Они голосуют за Путина, просто отдавая этим дань государству, чтобы оно о них ещё на какое-то время забыло.

- А вы хотите, чтобы ваш ребёнок работал там же, где вы?
- Боже упаси.
- а чтобы он жил там же, где вы?
- ни в коем случае.

В результате дети переезжают из посёлка в пгт, оттуда в город - москву- за рубеж, семейные связи рвутся, и старики остаются одни. Но для счастливого старения нужно не «много денег», а близость, социальные связи, - продолжающиеся отношения с миром. 

...взгляд в будущее в нашей стране - это всегда авантюризм. А граница бедности - отсутствие представлений о будущем, планов и мечтаний.

Новость этого года: респонденты стали меньше жаловаться. Не видят смысла. Теперь они смеются над собой и ситуацией своей бедности.

Сергей Мохов:

Почему в последние 5 лет так много стали заниматься хосписами - вестернизированным движением, предполагающим субъектность, автономию, достоинство умирающих? Теория малых дел и попытка заниматься «другой политикой», той, что можно заниматься.

Почему в этом участвует государство? Активисты помогают финансово. Плюс - это уход людей из политики. Организации здравоохранения часто используют хосписы как ресурсную базу: получить на них деньги и перераспределить по остальным отделениям.

Александр Черкасов:

Все больше политзаключённых- члены религиозных организаций. Тут не надо ничего доказывать- ни деяний, ни умысла. Достаточно участия в деятельности таких организаций (теперь эта же схема распространяется на нежелательные). Отнесение людей к той или иной категории достаточно, чтобы применить к ним уголовную репрессию.

Разросшиеся силовые структуры и законодательство - опаснее злой воли. Не было бы столько экстремистов, если бы не было в каждом регионе управления по борьбе с экстремизмом. Та же история с иностранными агентами. Аутоиммунная болезнь: структуры борются не болезнями, а с тем, что от неё защищает. Есть структура, есть план - надо отчитываться. Есть силовики, есть деньги - надо работать.

Реплика Ильи Шуманова: но ведь репрессии переносятся и на элиту. 15% бывших мэров сидит.

Черкасов: это нам кажется, что судят только активистов. Но пока я не видел объединений мэров, озабоченных своим будущим. О чем думал кролик, никто не узнал: он был очень вежливым.

Выступает Борис Грозовский. На сцене сидят (слева направо) Наталья Зубаревич, Максим Трудолюбов, Константин Гаазе, Леонид Гозман и Кирилл Рогов. Автор фото: Дарья Корнилова

Ольга Романова:

В зонах произошло полное сращивание власти и криминала. Больше нет «красных» и «чёрных» зон. Цель власти в колониях - чтобы было тихо, чтобы жалобы не выходили за пределы колонии. А кто жалуется - бить. Это обеспечивают «комитеты», получая в обмен особые условия существования в зоне. Результат - полное сращивание власти и криминала.

И важно, чтобы все мы боялись тюрьмы. Даже не самой тюрьмы, а того, что в пенетициарной системе быть не должно: пыток, грязи, прочих лишений, плохой еды и полного отсутствия свободы.

Алексей Левинсон: весь ужас тюрьмы - в неформальных практиках. Правозащитники борются не с законом, а с нарушениями закона со стороны тех, кто его должен соблюдать. Нас душит нелюбовь к формализации практик.

Ольга Романова: есть тюремное служение. Места лишения свободы должны быть открыты для гражданского участия. Во Франции один дедушка каждый день приходит в тюрьму с собакой: это хорошо, когда заключённые играют с собакой. А у нас если при проверке в зонах находят кошек - сжигают: не положено.

Иван Микиртумов:

Партия 14% - трезвомыслящие, вменяемые, ответственные люди. Современный протест - это креативный класс, люди, культивирующие мышление, ответственность и вменяемость, готовность к диалогу, законопослушные легалисты. Пусть, дескать, полиция защищает закон... Ответ на это - показательные репрессии. Кому и что показывают. Здравомыслящее меньшинство не может принудить власть к диалогу.

Репрессии дают партии 86% удовольствие: оно должно ассоциировать себя с дубинкой, полицейским или человеком, отдающим приказ: наказывают «плохих парней». Приятно, когда сажают олигархов, наказывают Украину, ликвидируют предателей. Провоцируется радость, ликование и гордость. Но не так, чтобы нести ответственность за совершенное действие. Но это стёртые аффекты, усечённые: не гнев, а обида, не страх, а тревога, - так, чтобы аффект не приводил к действию.

Теперь россияне начинают понимать: удовольствия, которые им предлагалось разделить - какие-то стыдные. Что-то не то в эмоциях, которые предлагается испытывать. Но групповая интеграция (внутри 86%) отсутствует, социальные понятия не различены, мнения не артикулируются. В такой ситуации когда у режима случается своё 9 января, в публичная коммуникация превращается в тотальное насилие.

Оксана Мороз:

С помощью терминов «травма» и «пограничное расстройство» общество интериоризирует психологическое страдание, делая его проработку и переживание частью личной и социальной идентичности. Травма становится частью идентичности.

Как и обиды и извинения - вырабатывается культура обид, установления виноватых. У всех болит, все обижены и оскорбляются. Но если все вокруг травмированы, и вам говорят, что вы тоже травмированы, возникает ретравматизация: вы тоже становитесь травмированы (даже если не были до сих пор).

Советское - родовая травма и источник расстройства? Мы присвоили себя тезаурус разговора о травме, но плохо себе представляет его источник. Мы начинаем деколонизировать травму. Травм на коллективном и историческом уровне - много. Но надо ли говорить о себе как о жертвах, формировать нарратив униженных и оскорбленных?

Жюли Реше:

Коллективная травма состоит из множества индивидуальных. Нет никакой “здоровой психики», лишенной всех этих травм и расстройств. Мы все неизлечимо больны. Нет «здорового человека» как нетравмированного, избавленного от депрессии и стресса. Ранимость становится последним оплотом идентичности. Если ты жертва - тебе нужна помощь. Определять себя через болезнь очень опасно. Это репрессивный механизм - несоответствие некоему идеалу.

Но если бы мы не выработали саму возможность думать о новом, возвращаться к болезненному, мы не могли бы развиваться. Травма, стресс - это реакция на новое, на новый опыт. Иначе не бывает.

Людмила Петрановская:

Можно ли переносить на общество то, что мы знаем о человеке? Насилие - всегда стресс. Дети, пережившие опыт жестокого обращения, могут не получить травматического следа, если их способность совладать с этим оказалась выше. Например, следовать более безопасному поведению.

Альтернатива - стратегия избегания, генерализация опыта. Например, человек может потерять способность выходить из дома. Предпринимает избыточные меры предосторожности и теряет контакт с реальностью. Невроз: только бы избежать побоев, «всех посадят», Егор Жуков против феминисток. Та же логика преувеличения у власти: сегодня пластиковый стаканчик, завтра булыжник. Но тут хотя бы сохраняется избегание насилия.

Следующий вариант - идентификация с агрессором. Мир устроен так, что в нем побеждает только сильный. И сильные всегда бьют слабых. Бить - это нормально». Все - агрессоры или жертвы.

Третий вариант: роль жертвы становится стержнем в идентичности. «Меня били потому, что я такой».

Это результат систематического насилия (домашнего) и отсутствия помощи. Когда нет возможности избегания насилия. «Тебе сегодня прилетит, потому что папа сердит».

В нашей истории есть все параметры злокачественного насилия, от которого никуда не деться. Поэтому и стратегии те же: «посадили - нечего было по улицам ходить в выходной», и, с другой стороны, «упали доходы - это вам за Крым прилетело».

Что с этим делать? «Жить и работать дальше» - не получается: надо направить лучи сострадания на пережитое, иначе страница не переворачивается. Вторая крайность - поддерживать идентичность травмы, жертвы, всюду искать, где меня ранили.

Поэтому очень важно понимать, что человек не травме. Даже самые противные достойны сочувствия. И травма лечится другим опытом, позитивным. Морок спадает - и оказывается, есть другая реальность. И оказывается, что и доверять можно, и сказать «нет, я не хочу». Тогда и возникнет возможность диалога.

Полная видеозапись конференции будет опубликована немного позднее

Автор вводного фото - Илья Шуманов