библиотека статьи

Станет ли Россия авторитарной гегемонией?

14-15 декабря 2019 года в Сахаровском центре проходила вторая ежегодная конференция “Российские реалии: государство, социум, гражданское общество”, организованная Сахаровским центром, Обществом “Мемориал” и Аналитическим центром Юрия Левады. Наш специальный корреспондент Наталья Корченкова пересказывает основные тезисы наиболее запомнившихся ей выступлений. Станет ли Россия авторитарной гегемонией, что будет с местным самоуправлением, в борьбе за которое сейчас разворачивается хоть какая-то реальная политика, что меняется в обществе и как преодолеть виктимность, когда всю жизнь живешь в авторитарном государстве?

Станет ли Россия авторитарной гегемонией?

Кирилл Рогов политолог, журналист, член правления фонда «Либеральная миссия» — о том, отвернется ли Россия от Запада окончательно и почему в России на самом деле нет скреп

Авторитарные режимы разделяются на конкурентную олигархию, конкурентный авторитаризм и авторитарную гегемонию. В конкурентной олигархии власть меняется по итогам выборов, и разрыв между конкурирующими партиями небольшой. Доступ к выборам свободный, систематических фальсификаций нет, различные финансово-промышленные группы финансируют различные партии и кандидатов, при этом процесс характеризуется высоким уровнем коррупции. Яркий пример такого типа — постсоветская Украина.

Конкурентный авторитаризм — режим, где власть меняется по итогам выборов и всякий раз побеждает доминирующая партия или кандидат со значительным отрывом. Если это президентские двухтуровые выборы, то у победителя будет примерно от 60 до 70 процентов. Часть кандидатов не допускается до выборов, регулярно происходят фальсификации, репрессии очень редки и закамуфлированы, у режима почти нет идеологии в то же время оппозиция существует и располагает частичной поддержкой бизнеса, существуют системы независимых нишевых СМИ.

При авторитарной гегемонии президент будет всегда получать от 80% до 100% голосов, нет ни оппозиции, ни бизнес-групп, которые могут в нее инвестировать. Примеры таких стран — Казахстан, Туркменистан, Азербайджан, Таджикистан, Беларусь.

Россия находится где-то посередине. За последние 12 лет средняя цифра победы президента на выборах — это 70%, правда, на последних выборах было 78%. Экономическая динамика формирует естественную базу поддержки режима. Режиму не нужна идеология, ему не нужны репрессии, ему нужно отдавливать оппозицию, контролировать СМИ и фальсифицировать выборы.

С 1991 по 2000 год у нас президент побеждал с цифрами от 50 до 52%, причем в одном случае это был оппозиционер, а потом это был инкумбент. В 2000-е всегда было известно, что победит инкумбент, и он набирал от 64% до 70%. 78% на последних выборах — это шаг в другую жизнь, к другому какому-то состоянию. Этот переход в значительной степени связан с экономической динамикой: когда все хорошо в экономике, режиму легко быть конкурентным авторитаризмом. В противном случае он вынужден переходить к авторитарной гегемонии.

Основные точки российского внутриполитического процесса последних лет: кризис 2011-2012 годов, последовавшая за ним репрессивная волна, патриотическая мобилизация 2014-2017 годов и затем «азербайджанские» выборы президента. «Азербайджанские» — потому что когда президент там набрал на выборах 75%, это стало рубежом, после которого ограничение по количеству сроков для главы государства были отменены.

Итак, режим совершает героические усилия, стремясь перейти к некоторой другой авторитарной форме не той которая была в 2000-2010-х годах, более жесткой и контролирующей. И главный вопрос: удастся ему это или не удастся?

Я выделил структурные факторы: экономическая динамика, рента, международный контекст, традиционность, модернизированность общества, политическая традиция, предшествующие институты и информационная среда.

Экономическая динамика явно не способствует повышению темпов роста. В некоторых регионах, где ситуация хуже, из-за этого вспыхивают протестные настроения и обычно на выборах их бенефициарами становятся партии КПРФ и ЛДПР.

Практически все авторитарные гегемонии — рентные режимы. Доля ресурсной ренты в ВВП Казахстана — 23%, Туркменистана — 45%, Узбекистана — 24%, Азербайджана — 30%. В России это 16% — ситуация двусмысленная: наличие ренты выше 10% ВВП способствует тому, чтобы режим был авторитарным, но вместе с тем для устойчивых авторитарных гегемоний это довольно маленькая рента.

Международный контекст явно плохой и способствует утверждению авторитаризма в развивающихся странах. В отличие от второй половины 1980-х, когда Запад выглядел совершенно процветающей, идущей вверх цивилизацией, сейчас он находится во внутреннем раздрае. При этом большое количество развивающихся стран полагают, что принципы рыночной экономики легко сочетаются с закрытыми моделями политической власти.

Вопреки распространенному убеждению, Россия не традиционалистская страна: у нас нет скреп. Известные данные World Values Survey, в которых мы видим, что по таким классическим показателям, как отношение к абортам, Россия практически сравнялась с Германией. Кроме того, Россия совершенно никаких признаков традиционной семьи не демонстрирует. Так, на вопрос о том, должен ли мужчина иметь приоритет на получение рабочего места, в Армении абсолютное большинство будут отвечать вам положительно. В России же так отвечают только 28% респондентов. Возможностей поддерживать авторитарную гегемонию здесь тоже нет.

Не способствует ее формированию и меняющаяся информационная среда. Только с весны 2017 года проникновение интернета увеличилось с 50% до 65%, возрастает доля ежедневных пользователей.

Мне кажется, что шанс того, что мы будем скатываться дальше в азиатский авторитаризм, сохраняется. Но и к этому переходу к авторитарной гегемонии структурных условий недостаточно. Попытки властей эту недостаточность как-то компенсировать могут вызвать резкий политический кризис.

Есть ли у России шанс на реальное местное самоуправление?

Философ, политолог Андрей Захаров — о том, как государство использует муниципалитеты в своих целях

Печальное состояние местного самоуправления у нас в стране не нужно оценивать в морально-нравственной плоскости. С моей точки зрения, не надо говорить о том что дела обстоят плохо или совсем плохо — этические суждения в данном случае неуместны. Лучше воспользоваться позитивистским подходом, попытавшись взглянуть на вопрос под другим углом зрения.

Устойчивая самоуправленческая традиция окончательно оформилась где-то в конце XVI столетия и с небывалым постоянством воспроизводится в России, невзирая на все реформы и революции. Основной постулат этой традиции можно описать таким образом: самоорганизация населения на низовом уровне у нас всегда была достаточно эффективной, но при этом органы местного самоуправления обслуживали не столько интересы местных общин, сколько потребности государства.

Сельские и городские общины в России традиционно действовали как самоуправляющиеся организации. В ходе реформы Ивана Грозного право общин на самоуправление, которое прежде реализовывалось у нас де-факто, было закреплено де-юре. Общины получили возможность решать внутренние вопросы не по традиции, как прежде, а по закону.

Специфические особенности русского самоуправления и его коренные отличия от самоуправления, скажем, английского или шведского, определялись взаимоотношениями общин с государственной властью: наряду с решением насущных вопросов жизни своих членов, общины неизменно занимались государственными задачами под руководством и контролем царской администрации. Фактически самоуправляющиеся единицы использовались в качестве низшего звена государственного управления. Этот дуализм был своеобразным ноу-хау российской монархии, потому что вместо того, чтобы создавать исключительно дорогостоящую вертикаль управления, которая доходила бы до самого низа, власти постепенно подчиняли своим интересам существовавшие неофициальные механизмы и возлагали на них исполнение государственных задач.

Право на самоуправление оказалось обязанностью, в отличие от Европы за него не приходилось бороться, напротив, оно жестко навязывалась населению самой властью и эта достаточно самобытно и оригинально подобранная трактовка предопределила развитие русского самоуправления на столетия вперед. И до коммунизма, и при коммунизме, и после коммунизма самоуправление рассматривалось верховной властью, да и обществом тоже как в первую очередь служба государству и лишь во вторую очередь как службы местным тщаниям и интересам.

Были в истории и отступления от этого порядка — например, в Смутное время в провинции власти начали назначать воевод, которые обеспечивали связь с центром и брали на себя традиционные полномочия общин. Но это продолжалось лишь до восстановления стабильности, после чего государство опять возвращало обществу причитающуюся ему долю областных функций.

Другого рода крайность — это постсоветская Россия. Согласно действующей Конституции, органы местного самоуправления не входят в систему органов государственной власти, по крайней мере теоретически. Это положение Основного закона было калькой, которую отцы-основатели наши некритически заимствовали в англосаксонских странах, исторически России не близких.

В минувшее десятилетие российское государство, декларируя формальную самостоятельность муниципалитетов, продолжало наделять местные органы власти все более широкими государственными функциями, причем вопреки требованиям законодательства, которое не позволяет передавать функции, не снабжая их одновременно ресурсами. Местное самоуправление тем временем приобрело компенсаторную функцию и превратилось в своеобразный громоотвод, поглощающий массовое народное недовольство.

Оставаясь и при Ельцине, и при Путине страной недодемократической, недофедеративной, недорыночной Россия никоим образом не может рассчитывать на дееспособное представительное местное самоуправление. Сильные муниципалитеты не вписываются в современную российскую действительность. Демократии по месту жительства издавна и повсеместно выступают основой гражданственности и народовластия, но если нынешняя российская Конституция нарочито принижает органы представительной власти на общенациональном и региональном уровнях и при этом оно постоянно столь же методично возвышает власть исполнительную, то о чем вообще можно говорить? Дело в том что монархические нравы, которые распространены и пропагандируются верхами, никогда не смогут породить в низах никакой демократической культуры — то, что подобное рождает только подобное, мы знаем еще из античной философии.

Общий диагноз достаточно грустный: в обозримой перспективе самоуправление в России не получит живительных импульсов, сколько бы мы ни пытались себя уверить в обратном, наблюдая за теми или иными результатами свежих муниципальных выборов.

В последние годы наблюдатели не раз обращали внимание на кризисные моменты в развитии местного самоуправления за рубежом. Но, как правило, в данной связи говорилось о негативных процессах, которые сопутствуют эволюции власти: в эпоху глобализации происходит естественная концентрация властных полномочий, потому что решения надо принимать быстро, энергично и четко. Кроме того, власть в современном мире становится все более анонимный — одно из неизбежных следствий прогресса. Как результат — почти во всех развитых странах из местной политики вытесняется персональное. Наконец, усугубляется отчуждение местной власти от демократических процедур: муниципалитеты сегодня все более склонны перекладывать свои традиционные полномочия на плечи всевозможных субподрядчиков. Избиратели местной власти в такой ситуации превращаются в ее потребителей.

Эрик Хобсбаум пророчески и не без грусти писал: «К сожалению, с приходом нового тысячелетия противоречия демократии больше не кажутся безвозвратно ушедшими в прошлое, и может случиться, что мир, к несчастью, вновь вступит в такой период, когда его преимущества больше не будут казаться столь очевидными, как это было между 1950-м и 1990-м годами». Неожиданно наша довольно архаичная управленческая модель оказалась вполне актуальна и современна. При этом все менее значимым выглядит тот факт, что прежде чем сойтись в этой точке, мы двигались в нее с диаметрально разных сторон.

Откуда могли бы появиться по-настоящему демократические муниципальные институты? На вызревание их снизу рассчитывать не приходится. Во-первых, на это требуется время. Во-вторых, произрастание государства из общинной жизни по тому же сценарию, как это происходило в Великобритании или США, сейчас просто невозможно по причинам очевидным: глобализация, радикально меняется отношение площадок на которых организуется политическая деятельность, информационная революция обусловлена этим процессом. Нельзя исключать, что Россия навсегда опоздала с общинным самоуправлением в традиционном его понимании. Но и сама природа политического режима в России не предполагает наличие сильного самоуправления граждан. В Конституции подчеркнута второстепенная роль коллективного народного представительства государственной жизни в обозримой политической перспективе России.

Эффективное самоуправление на местах появится в России лишь в том случае, если в его создание сделается подлинным, а не декларативным приоритетом верховной власти. Муниципальная революция в России может быть только революцией сверху. Что касается борьбы за места в нынешних российских муниципалитетах, я исключительно уважаю тех людей, которые занимаются этим, но это немножко напрасная трата сил из-за недееспособности этих органов. Для того, чтобы разбудить общественную инициативу снизу, российская верховная власть должна реформировать саму себя.

Как поменялось общество снизу?

Социолог, доцент ВШЭ в Санкт-Петербурге Элла Панеях — о низовой модернизации и последствиях возрастающего репрессивного потенциала государства

Напряжение между продолжающимся развитием общественных институтов с одной стороны и увеличением репрессивности государства с другой стороны нарастает. Несмотря на то, что люди немножко приспособились, немножко успокоились, негативные экстерналии начинают добивать до тех структур, которые были выстроены за постсоветское время, и которые достались людям тяжким трудом. Мы часто слышим тезис о том, что политические свободы практически упали россиянам на голову в результате распада Советского союза. Сейчас эти свободы кончились, но то, что отняли сейчас, на самом деле это не то, что досталось людям легко.

Количество абортов уменьшилось в десять раз и это плавный рост за все тридцать лет; аборт был главным средством контрацепции, и давно им перестал быть. Мы привыкли думать о 1990-х как о времени, когда общество находилось в состоянии крайней атомизации. Тогда люди, искореженные советскими условиями дефицита, идеологического контроля, двоемыслия, занимались перестраиванием своей повседневной жизни, постепенно уходили от прежних бытовых практик. Мы стали смотреть американские фильмы, а значит учиться — если не красивой жизни, то бытовому комфорту. Начался бум кулинарных программ, а в сети всерьез разгорались дискуссии, нужно готовить мясо с майонезом или нет. В какой-то момент все уже сделали ремонты в квартирах, в подъезды же войти было невозможно. Но в следующие годы покрасили и подъезды.

К 2010 году экономический рост еще не совсем закончился, и мы начинаем подниматься в условиях относительной стабильности. Чтобы люди начали резко предпочитать творчество, знание, самореализацию — этого нет, но тем не менее мы добрались до бума психологического образования, бума просветительства, и чуть позже бума научно-популярной литературы. В 2008 году я опубликовала книжку: это была моя несостоявшаяся диссертация в американском университете, поэтому она была написана человеческим языком и ее легко было перевести и издать как научно-популярную книжку.

Люди становятся жадными до знаний об окружающем мире. Отношения в паре становятся предметом хоть какой-то рефлексии, появляется огромное массовое вполне низовое движение за здоровый образ жизни, появляются экологические движения. Ценности высокого уровня начинают вести людей к запросу на принимающую среду для того, чтобы инвалидов не мучали, а больных обезболивали.

И вот мы попадаем вот в это состояние общества, которое в верхней, продвинутой своей части живет постмодернистскими ценностями принятия, интеграции, инклюзивности. Но эта идиллическая картина неизбежно приводит и к политической мобилизации — тоже потому что все это значит, что люди учатся кооперироваться, сотрудничать между собой, слушать и слышать друг друга. Все это очень аккуратно накладывается на предложения новых технологий: мы давно переводим друг другу деньги со счета на счет одним кликом, пишем все в интернете, когда митинг собирается и заканчивается. Рост способности к мобилизации происходит по историческим меркам необычайно быстро.

Естественно, государство понимает это как какую-то намеренную против себя войну: представить себе вот этот уровень самоорганизации как естественный процесс им чрезвычайно трудно. У них происходит помешательство на угрозах. И государство начинает давить — так же, как оно раньше давило на общественно-политическую жизнь, которую граждане сдавали относительно легко, а теперь это нажито непосильным трудом: это люди сами читали книжки, сами платили за какие-то курсы, сами как-то проникались и перестраивали себя изнутри: да, это трудно, да, это работа над собой серьезная. А следующий этап — когда государство повышает свой репрессивный потенциал для того, чтобы справиться с политиками и разворачивающейся политической мобилизацией

Последствия повышающегося репрессивного потенциала: врачи боятся обезболивать, гуманитарные стандарты растут и мы все хуже переносим, когда даже каких-то совсем безразличных нам людей не обезболивают. Истории каждой конкретной мамы и каждого конкретного ребенка тут же тиражирует интернет, вызывая живое возмущение.

Как взломать виктимную картины мира? От частного опыта к общественному

Психолог Людмила Петрановская — об агрессорах, их жертвах и проживании травм в авторитарном государстве

Травмы, возникавшие в нашем историческом прошлом, касались не только отдельных людей, которым не повезло и они попали жернова системы, это были огромная часть населения. Те же паттерны поведения, те же реакции на какие-то события, которые мы можем проследить у конкретных людей, мы можем проследить и в социуме.

Например, у приемных детей, которые пережили опыт жестокого обращения, можно наблюдать несколько стратегий поведения. Если ситуация насилия оказалась нам посильна, то мы сохраняем эту самую вменяемость и разумность и можем относиться к этому как к опыту: было — прошло, мы это пережили, учли на будущее и живем дальше. Если же то, с чем мы столкнулись, превышает наши способности к совладанию и оказалось для нас чересчур, одна из самых распространенных стратегий — невротическая: когда с нами случилось что-то плохое и после этого мы опасаемся, что оно случится снова. Происходит генерализация невроза: сначала на меня напали в парке, и я начинаю бояться выходить вечером в парк, потом я начинаю бояться выходить вечером уже не в парк, потом вообще из дома и так далее. Каждый раз, когда что-то происходит начинается волна: вот всех посадят. это тридцать седьмой год, все ужасно. Причем со всех сторон, в данном случае не так важна идеологическая принадлежность. Путин недавно сказал: «Сегодня он бросил стаканчиком бумажным, завтра пластиковой бутылкой, потом камнем, а потом мы все будем под гильотиной», ну это та же самая логика «Сегодня носит Adidas, а завтра родину продаст». Еще одна стратегия, когда ты не в контакте со своим аффектом и идентифицируешься с агрессором, то есть сам начинаешь бить. Ты становишься в этом мире сильным, чтобы больше никогда не били меня, а бил я, других ролей не предусмотрено. Третий вариант — это стратегия виктимности: «меня били, потому что я такой, потому что со мной по-другому нельзя». Обратите внимание, что виктимность всегда странным образом связана с понятием уникальности и избранности, нет лучшего способа обидеть человека, который считает, что мы живем в самой главной империи зла на Земле, чем сказать ему, что таких таких сырьевых автократий в мире ковшом греби, и наша ничем особо не отличается.

Что отличает авторитарный режим от тоталитарного? То же самое, что отличает, например, патриархального сурового родителя, который пусть наказывает сурово, но предсказуемо, за понятные вещи, от родителя-психопата, который сливает на ребенка просто свой аффект: ты можешь вообще ничего не делать, а тебе может прилететь, потому что сегодня папа в таком состоянии. При авторитарном режиме стратегия избегания, в рамках которой ты не делаешь какие-то определенные вещи и ничего тобой не будет, а при тоталитарном — она не помогает. Ты можешь быть самым верным партийцем, но если так получилось, то уж извини.

В нашей истории есть все параметры того самого злокачественного насилия, когда не работает стратегия избегания, нет никакой возможности обратиться за помощью и когда ты не можешь практически ничего. В нашем общественном сознании мы прослеживаем все три стратегии. В любой полемике, что бы ни обсуждалось — экология, домашнее насилие, любые какие-то митинги, говорят ли условные либералы про наступление условных консерваторов или наоборот. Одна сторона говорит: посадили и правильно посадили, нечего было по нашим улицам ходить в выходной, мешать нам. А другая говорит: уровень жизни падает — ну вот, кушайте, вы же хотели Крым. Такие дискуссии вызывают сильные чувства, и сильно апеллируют к опыту насилия, даже не обязательно пережитому нами, а просто к самой идее возможного насилия.

Что с этим делать? Ни один пережитый тяжелый опыт не может быть отпущен, прежде чем как-то психика с ним справится. Одна из крайностей — «перевернуть страницу и жить дальше». Но нередко это проявляется в куче разных проявлений, начиная от психосоматических заболеваний, влияет на отношения сегодняшние и человек живет- живет с этим опытом 20 лет и вроде как все у него хорошо. Вторая крайность — поддерживать свою идентичность травмой. Например, очень важно говорить о правах женщин и ситуациях, когда женщины подвергаются дискриминации, но когда мы начинаем учить женщин видеть дискриминацию и оскорбления в каждой картинке, мы учим их чувствовать себя жертвами, прокачивать эту свою уязвимость и все время только искать, кто меня обидит и все время жить этой жизнью обиженного человека.

Ситуацию можно переломить только опытом, другим опытом. Поэтому когда у нас появляется проект «ОВД-Инфо», это и есть лечение виктимности, это и есть посыл «да, сильные бьют слабых, но ты не один, тебе есть куда обратиться за помощью, помощь будет быстрой и эффективной, и она будет на твоей стороне». Это взлом виктимной картины мира, когда человек понимает, что весь этот мрак, который был до этого, это неправда, что есть другая истина, есть другая реальность. Я наблюдала много детей, которые попадали в приемные семьи, где их не били и говорили: «я тебе сочувствую, я тебя бить не буду, это не в моих правилах, если тебе будет плохо, обратись ко мне, и я тебя защищу». И все они со временем расстались с этой виктимностью. Конечно, проще держаться за привычные паттерны. Но ты же не дурак, через какое-то время ты поймешь, что когда обнимают, это сильно лучше, чем когда лупят.

Все видеозаписи конференции


Рогов Кирилл Юрьевич

другие статьи:

“Нормальные показатели репрессивного государства": что мы знаем о летних протестах?

Конференция «1989: Великие ожидания 30 лет спустя». Полная видеозапись

Конференция “Российские реалии: государство, социум, гражданское общество”. Все видеозаписи

Чем грозит изменение Конституции

Справедливость и право в России

Захаров Андрей Александрович

другие статьи:

Презентация книг Школы гражданского просвещения

Андрей Захаров и Владимир Рыжков об оппозиции

В Сахаровском центре прошла конференция "Свобода, публичная роль и ответственность интеллектуалов"

Конференция "Свобода, публичная роль и ответственность интеллектуалов". Видеозаписи всех сессий

В Москве прошла вторая ежегодная конференция “Российские реалии: государство, социум, гражданское общество”

1 марта в Москве пройдет семинар Школы гражданского просвещения "Философия и космополитизм"